Ноги подкашивались. Пот катился по вискам.
Я добралась до матраса, упала, как мешок с костями, и замерла.
Сил больше не осталось.
Ни на мысли, ни на слёзы.
Только тишина. И ощущение, что меня больше нет. Есть только оболочка, что дышит по инерции.
Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Час? Может, целая вечность.
Сквозь тишину вдруг доносится приглушенный разговор за дверью. Чьи-то шаги, уверенные и не спешащие.
Щелчок замка. Скрип двери.
Открываю глаза, не двигаюсь, только поворачиваю голову.
В проеме появляется мужчина с охраной.
Белый халат, слегка мятый, как будто он спал прямо в нём. Сумка через плечо, маска на лице. Охранник остается у входа, врач делает пару шагов к кровати.
Он смотрит на меня сверху вниз, скользя взглядом по синякам, ссадинам, отекам. Его лицо будто каменное, но я замечаю, как он чуть качает головой, едва заметно, будто не одобряет увиденное.
Ставит сумку на прикроватную тумбу с глухим звуком. Молча открывает её, достаёт перчатки и надевает их.
Резина хлопает по запястьям. Врач разворачивается к кровати, нависая надо мной отодвигает одеяло.
Он наклоняется ближе, и только тогда я слышу:
— Я осмотрю тебя, — спокойно, почти мягко.
И всё бы ничего… если бы не глаза и этот голос .
Голос, который уже был знаком.
Те же спокойные интонации, сдержанные и профессиональные. Но я уже слышала их раньше. В ту ночь, когда Ронан привёз меня в частную клинику… После инцидента с Бобби.
Тогда это казалось концом света. Мне казалось, хуже быть не может.
А сейчас…
То, что сделал Бобби, кажется почти… незначительным. Пустяком.
Воспоминание, как вспышка света. Ронан его руки, тёплые, сильные. Тогда, в ту ночь… как он нёс меня…
Смех вырвался неожиданно — короткий, хриплый, на грани истерики. И тут же за ним — слезы.
Горячие, едкие, они катились по распухшим щекам, обжигали кожу сильнее, чем боль. Я прикрыла лицо тыльной стороной ладони, будто могла этим остановить всё внутри.
Смех и слёзы перемешались, слились в один задыхающийся звук, похожий на всхлип.
Я не знала, плачу ли я от боли, от воспоминаний… или от того, что внутри больше нечему болеть.
Он замирает на секунду. Его взгляд становится другим — чуть шире, чуть жёстче. Но тут же снова прячется за маской профессионализма.
Я резко хватаю его за запястье, когда он едва надавливает на сломанные рёбра.
Боль пронзает грудную клетку, но я даже не стону. Она блекнет на фоне паники, накатившей с новой силой.
— Пожалуйста… — голос дрожит, словно чужой. — Я… я умоляю… Осмотрите меня.
Он замирает. Смотрит на меня сверху вниз, но я не отпускаю. Не могу.
— Вчера… была кровь. — Слова застревают в горле. Приходится проглотить ком. — Возьмите анализы… пожалуйста… Я… я должна знать. Я могла… заразиться.
Последние слова едва слышны. Горло сдавливает страх. Не перед болью. Перед тем, что могло остаться после неё.
Что будет жить во мне, как напоминание. Как приговор.
Он не отвечает сразу, оборачивается на охрану который стоит уткнувшись в телефон. Медленно убирает мою руку со своего запястья. И впервые за всё время я вижу в его взгляде нечто похожее на сожаление.
— Хорошо, — глухо произносит он. — Я возьму кровь. Но ты ведь понимаешь где ты? И как только срастутся твои кости ты вернешься к этому.
Наблюдаю за ним, как он достаёт всё необходимое из своей сумки — ватный тампон, спирт, иглу, пробирку. Его движения уверенные, отточенные. Он молчит, сосредоточен. Но я не могу удержаться.
— Вы… вы однажды уже осматривали меня, — говорю тихо, почти шёпотом. — Когда Ронан привёз… в ту ночь…
Он замирает. Лишь на долю секунды, но этого хватает. Его брови подскакивают вверх. Взгляд цепляется за мой — на этот раз по-настоящему.
— Я не узнал тебя, — произносит он так тихо, что едва различимо. — Ты… выглядишь совсем иначе.
Он сглатывает, опускает взгляд на свои перчатки, будто пряча от меня эмоции. Потом продолжает уже другим, более хриплым голосом: