Она не ждёт ответа, просто разворачивается и уходит, оставляя меня в тишине.
Поднимаюсь, чувствуя, как пол под босыми ступнями холоден и шершав. Ступеньки вниз скрипят под моим весом.
Запах ударяет в нос ещё до того, как вхожу в главный зал — смесь алкоголя, дешёвых духов и чего-то прогорклого. На столах — пустые бутылки, липкие от пролитого виски. На полу раскиданы окурки и клочками блестящая ткань от чьего-то платья. У стены валяется каблук, рядом — бежевое женское пальто, заляпанное пятнами, происхождение которых лучше не знать.
В углу — тёмное пятно на ковре, пропитанное чем-то густым и засохшим. Я почти не сомневаюсь, что это кровь, ведь рядом валяется перевёрнутый стакан и осколки, сверкающие в тусклом свете ламп.
Возле одной из кабинок — лужа рвоты, от которой поднимается резкий, кислый запах. Желудок предательски сжимается, и съеденный бульон рискует вырваться наружу.
Из дальнего коридора доносится приглушённый женский смех — глухой, безрадостный, будто отзвуки чьей-то ломки.
Беру пакет для мусора и сгребаю все со столов. Чувствую на себе чужие взгляды: некоторые девушки смотрят с тенью сочувствия, другие — с явным отвращением. Но в большинстве глаз читается лишь молчаливое понимание… понимание того, через что и им пришлось пройти.
Рёбра жгло огнём при каждом шаге, словно под кожей раскалённые прутья. Я тащила пакет с мусором к двери чёрного входа, чувствуя, как липкий запах прелого алкоголя и гнили просачивается сквозь полиэтилен.У двери стоял охранник — массивный, в чёрной куртке, с ленивым, но внимательным взглядом хищника. И я знала, в этой игре добыча — я.
Из глубины коридора раздались торопливые шаги. Парень из персонала тащил девушку — руки и ноги волочились по полу, голова моталась, волосы спутаны и мокры. Кожа на лице была бледно-серой, губы синели. Я заметила тонкий след пены у уголка рта. Парень выругался.
— Опять передоз…
Он исчез за дверью в подсобку, откуда донесся металлический лязг и приглушенный шум воды.
Я стояла, сжимая в руках мусорный пакет, и ощущала, как холод медленно растекается по коже. Охранник, не сводя с меня взгляда, тихо произнёс:
— Смотри и запоминай. Здесь таких, как ты, долго не держат.—Я молчала, мысленно, вопреки всему, благодарила Фатоса за то, что он запретил колоть мне наркоту. Сейчас это был мой единственный шанс остаться в здравом уме и дождаться.
Теперь, когда знаю, что Ронан жив, каждый день превращается в ожидание. Я просто верю: он придет. Доктор обещал передать ему обо мне. Он ведь сказал? Он не забыл?
****
Вечером здание оживало. Не весёлым смехом или музыкой, а глухими шагами по коридорам, приглушёнными голосами за стенами и резким запахом табачного дыма. За закрытыми дверями шёл свой торг — телами, временем, болью.
Мне не велели выходить из коридора для прислуги. Я сидела на табурете, делая вид, что сортирую бельё, хотя пальцы лишь перебирали одну и ту же ткань. Меня это радовало — значит, пока что обо мне забыли. Но каждый раз я вздрагивала и начинала дрожать, когда сквозь стены доносились глухие удары, приглушённые стоны и всхлипы.
Жаль их… Но у них хотя бы был выбор. Большинство — наркоманки, задолжавшие мафии, или те, кто добровольно расплачивается телом, чтобы потом получить дозу. У меня его нет. Здесь я чужая, и потому лучше они, чем я.
Вдруг хлопнула дальняя дверь, и по коридору потянуло смесью дорогого мужского одеколона. Тяжёлые шаги приближались. Я подняла глаза и увидела, как из полумрака выходит мужчина, с лицом, которое сразу же хотелось запомнить, чтобы потом обходить стороной. Высокий, широкоплечий, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, мужчина тащил за собой девушку. Она едва держалась на ногах, на щеке расплывалась свежая синева, губы были разбиты, а волосы липли к вискам.
Её глаза, полные мутной пустоты, скользнули по мне, будто сквозь стекло. Я вцепилась в ткань, стараясь не смотреть на мужчину, но почувствовала, как его взгляд остановился на мне — оценивающий, опасный. Хорошо что я одета в чьи то джинсы и футболку, и мне не приходится ходить полуголой.
— Новенькая? — его голос был низким, с ленивой насмешкой.