К вечеру я уже не чувствовала рук и ног — от усталости или от того, что всё тело горело болью, было трудно сказать. Каждое движение отзывалось тупой болью в рёбрах, будто кто-то изнутри сжимал их в железных тисках. Нос ныл непрерывно — перелом, к счастью, без смещения, но от этого было не легче — и любое неловкое движение заставляло в глазах вспыхивать белые искры.
Когда мне сказали, что работа на сегодня окончена, я выдохнула — не вслух, а где-то внутри, тихо радуясь, что этот день наконец-то закончился. Каждый шаг до комнаты отзывался ломящей болью в боку, будто кто-то невидимый бил туда с каждым моим движением. Я дошла до кровати, с трудом опустилась на жёсткий матрас и осторожно легла, стараясь не задеть сломанные рёбра. Хорошо хоть у меня есть эластичный бинт, что оставил доктор — без него я бы не продержалась и нескольких часов.
Простыня была холодной, но уже через минуту начала проваливалась в тёмный сон, где боли вроде бы не существовало….только отрывки чужих лиц, крики и удары, гулко отдающиеся в висках, словно воспоминания не отпускали даже во сне.
Проснулась от тянущей боли в рёбрах. Вот что бывает, когда засыпаешь, не выпив обезболивающее. А может, тело просто напомнило, где я и что со мной случилось.
Где-то в коридоре хлопнула дверь, и в полумраке комнаты этот звук прозвучал как выстрел. За ним — грубый мужской смех, от которого по спине побежали мурашки. Я вжала пальцы в одеяло, словно оно могло защитить. Звук шагов приближался — тяжёлых, размеренных. Каждый их глухой удар о пол отдавался в моих висках.
Медленно приподнявшись, чувствую, как бинт на груди туго натянулся, впиваясь в кожу. Сердце стучало в горле, заглушая даже собственное дыхание. Но шаги, миновав мою дверь, ушли дальше по коридору. Судорожно выдохнув, с усилием поднялась с кровати.
В душе горячая вода жгла кожу, а холодная плитка под ногами будто тянула обратно в реальность. Не дожидаясь, дадут ли мне еду сегодня, сразу выпила антибиотики и обезболивающее — горький привкус таблеток прилип к языку. Едва успела закрыть воду в кране раковины, как дверь резко распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояла она. Лицо без выражения, но в глазах — нервный, колючий блеск.
— Спускайся, поешь и за работу. Сегодня нужно убрать не только главный зал, комнаты тоже, — сказала она, не отводя взгляда.
Её глаза скользнули по моим уже собранным волосам, задержались на бинтах на груди, и снова встретились с моими. Пальцы нервно коснулись воротника блузки — словно ей приходилось сдерживать желание закурить прямо здесь, в дверях.
— Пошевеливайся. Времени нет, — проронила она и развернулась, уходя, не закрыв дверь.
В воздухе ещё витал запах её стойких духов, смешанный с горечью сигаретного дыма. Казалось, кислорода стало меньше, а вместе с ним — и возможности свободно дышать.
Выйдя в коридор, я сразу ощутила — что-то не так. Воздух был другим. Тяжёлым, вязким, пропитанным нервозностью. Вместо привычного гулкого смеха и музыки — тихие, поспешные шаги и короткие, обрывистые фразы. Двери в комнаты распахнуты настежь, а вдоль стен стояли люди в чёрном — охраны было вдвое больше, чем вчера.
— Эй! — окликнул знакомый голос.
Я обернулась — Скарлетт. Но сейчас она выглядела иначе: растянутая серая футболка, широкие штаны, волосы растрепаны. На фоне других девушек, всё так же одетых в вызывающие платья, она казалась чужой, выбившейся из этого глянцевого кошмара.
Я почувствовала, как внутри поднимается тихое облегчение — хоть один человек, с которым можно говорить без опаски.
— Почему такая суета? — спросила я, глядя на неё.
Скарлетт наклонилась чуть ближе, будто боялась, что нас подслушивают.
— Сегодня свадьба, — её голос был тихим, но в нем проскальзывала тревога. — А это значит, сюда нагрянет много солдат… пьяных, безумных.
Она на мгновение отвела взгляд, будто собираясь с мыслями.
— Хорошо, что у меня… начались критические дни, — произнесла она, и в её голосе сквозила странная горькая насмешка. — Так что я тоже буду помогать тебе с уборкой. Мне дали эту… привилегию, потому что я всё делаю покорно и без наркоты.
Скарлетт улыбнулась, но её глаза не знали этой улыбки — в них было что-то другое. Усталость, отчаяние, страх.