На следующий день было так же тихо. Солдат по-прежнему не было видно, и тишина казалась подозрительной, как перед бурей.
Я не рискнула выходить без причины — без работы или приказа. За стенами тянулись глухие стоны, нервные шёпоты, приглушённый плач.
Девушки тянулись друг к другу, как утопающие к воздуху, жалуясь на ломку. Их голоса были тонкими, дрожащими. Я сидела на кровати, прислушиваясь. Каждый звук напоминал, что за этой тонкой дверью мир всё тот же — грязный, опасный, жадный. И туда я не хочу.
Но слышала лишь, как в соседней комнате кто-то срывается на крик, а потом звук резко обрывается.
Дверь тихо скрипнула, пропуская в комнату Скарлетт. Я машинально выпрямилась, сердце дрогнуло — словно в эту секунду в щёлке могла появиться любая новость, любая надежда.
— Тебе можно ко мне? — спросила я, стараясь скрыть тревогу, но голос всё равно дрогнул. Радость от того, что не придётся сидеть одной, всё же перевесила осторожность.
Скарлетт робко улыбнулась, словно извиняясь перед кем-то невидимым.
— Можно. Работы всё равно нет. Разрешишь?
— Проходи, я рада, что буду не одна.
Она присела на край кровати, поправила выбившуюся прядь, но глаза всё время бегали, будто даже в стенах этой комнаты ей приходилось остерегаться.
— Всё хотела спросить, — начала я, разглядывая её тонкие пальцы, сжимавшие край одеяла. — Ты ведь давно здесь… но не принимаешь наркотики. Почему?
— Мне очень больно каждый раз, как в первый. Я сижу и плачу по ночам, но если начну принимать наркоту… это будет означать, что я сдалась. Что выхода нет. А я всё ещё надеюсь… когда-то… ускользнуть.
Я сглотнула, чувствуя, как где-то внутри эта надежда рвётся и у меня.
— А я… теряю веру, — призналась я шёпотом. — Я думала, что за мной придут. Что спасут. Но, наверное… такая, ему не нужна.
Скарлетт не сразу ответила. Она сидела неподвижно, только её взгляд скользил по моему лицу, словно пытаясь разглядеть там остатки той силы, которую я уже не ощущала. Потом она тихо выдохнула, почти шёпотом, но так твёрдо, что эти слова прорезали тишину:
— Не смей сдаваться. Тут все ждут, чтобы мы сломались, — её пальцы чуть сжали мою руку. — Если перестанешь верить, ты останешься здесь навсегда. А я… я хочу увидеть, как ты выйдешь отсюда.
Я почувствовала, как в груди на миг теплеет — крошечная искра, которую я уже почти затоптала сама. Выдавив измученную улыбку которая сдерживала слезы в уголках глаз, я улыбнулась качнув головой соглашаясь.
Глава 20 Ронан
Ронан
Прошло полтора дня с момента убийства Фатоса, и я пожалел только об одном — что в ярости не спросил, где держат моего котёнка. Теперь это молчание стоило мне часов, капающих в пустоту, и каждый тик был ножом по нервам. Я видел её во сне, видел, как она тянет ко мне руку… и просыпался с ощущением, что она ускользает.
Я мог вытащить её уже вчера… а теперь она всё ещё там, среди тех, кто хочет сломать. Но я найду её. Даже если для этого придётся разобрать их мир по кирпичу. Даже если для этого я утону в их крови.
Теперь приходилось идти по цепочке.
Ночью — я выбивал двери чужих квартир, и тусклый свет в коридорах окрашивал стены в цвет крови. Те, кто когда-то пил с ним за одним столом, теперь смотрели на меня, как на смерть в человеческом обличии.
Демьян дал мне подвал братвы. Бетонные стены глотали крики. Там уже были трое — один без пальцев, другой без зубов, третий болтался между жизнью и смертью. Никто не сказал адреса.
И все, кто молчал, переставали дышать.
Демьян пытался меня тормозить. Албанец ответил в тот же день.
Через несколько часов после того, как мы отправили видео, его голос прорезал тишину — глухой, ровный, без тени эмоций. Но в паузах между словами я слышал угрозу.
После того как мы не ответили, риск стал осязаемым: она могла быть мертва.
Но пока я сам не увижу её тело, я буду думать иначе.Я буду идти, по колено в крови, по горло в ярости — до тех пор, пока не найду. Каждая ночь без неё превращала меня в зверя.
Я почти не бывал дома. Выслеживал албанцев, выцеплял их по одному, загонял в тупики.