Док сидел за столом, но, завидев меня, поднялся. В его глазах мелькнуло что-то среднее между облегчением и опаской. — Говори, — отрезал я, не двигаясь дальше, — где она?
Он замялся, переводя взгляд с моих рук на лицо, будто подбирал слова, способные усмирить зверя. Но зверя не усмирить.
— Я… — начал он и осёкся, оценивая, стоит ли мне говорить всё до конца. — Ездил на вызов в один из борделей.
Медленно поднял глаза, будто проверял, выдержу ли я.
— Мне сказали, что у девушки сломаны рёбра, и нужно… «подправить внешний вид».
Слова будто застряли в моем черепе, отдаваясь эхом.
— Закрались сомнения, когда озвучили сумму за этот выезд. Я подумал… может, одна из их «любимых игрушек.»
Он сделал паузу, глядя в пол.
— Когда я приехал… я даже не узнал её. Она сама сказала что знает меня … и напомнила, что я однажды её лечил.
Моё сердце стукнуло раз, тяжело, как молот по наковальне.
— На её лице не было живого места, — тихо произнёс он, — губы разбиты, глаза заплывшие, нос сломан и все в ссадинах и синяках… Она… попросила меня осмотреть её.
Я чувствовал, как мир вокруг становится узким, будто стены давят с обеих сторон. Каждый вдох жёг.
— У неё была кровь… и разрывы… после изнасилования.
В висках зазвенело, а в груди поднялась такая ярость, что пальцы сами сжались в кулаки. Я не знал, бить ли по столу или разорвать что-то прямо здесь. Перед глазами — образы тех, кто к ней прикоснулся. И мое обещание, что никто из них не увидит рассвет.
— Я… взял у нее анализы на серьёзные заболевания, — продолжил доктор, чуть тише, — всё чисто. Ничем серьёзным она не заразилась, но нужно будет взять еще анализов и восстановить ее после всего ужаса.
Но слова не несли облегчения. Они только ярче подсвечивали каждую деталь, каждую секунду, что она провела в руках этих тварей.
Внутри у меня было ощущение, что я сжигаю себя заживо.
— адрес ? — говорю коротко, чтоб не потерять самообладание и не сорваться. Док протягивает бумажку с адресом.
Не помню, как дверь кабинета хлопнула за моей спиной.
Всё было размытым — коридор, белые стены, лица, оборачивающиеся на меня. В ушах стучала кровь, гулко, как барабан перед казнью.
Мои шаги были быстрыми, почти бесшумными, но в каждом — напряжение, готовое вырваться наружу.
В голове не было слов, только образы. Руки, что её держали. Голоса, что смеялись. Крики, которые она глотала, чтобы не дать им удовлетворения.
Я чувствовал, как пальцы подрагивают, будто уже держат оружие.
На выходе, я уткнулся взглядом в свое отражение в стеклянных дверях.
глаза, тёмные, как дно колодца, и мёртвые. Улыбки там не осталось, только голая сталь.
Двери распахнулись. Холодный воздух улицы обдал лицо, но не остудил. Машина ждала у входа.
Я не сел в неё. Я бросился в неё, как хищник в воду, зная только одно: пока она где-то там — я не имею права дышать спокойно.
Двигатель рыкнул, и машина рванула с места, визжа шинами. Город, ещё не успевший укрыться ночной тьмой, размазывался в полосы света. Я ехал к Демьяну.
В голове уже видел, как мы войдем в тот бордель. Как каждый, кто там дышит, будет ползти по полу, оставляя за собой темные следы. Заехав во двор особняка пахана, вылез с машины не заглушив двигатель.
Дверь распахнулась, Демьян вышел навстречу. Его лицо было усталым, но глаза — внимательными. Он понял всё, едва взглянув на меня.
— Нашёл? — спросил он.
— Нашёл, — ответил я, и эти два слова были приговором.
— Заходи, — сказал Демьян, отступив в сторону и пропуская меня вперёд.
Кабинет тонул в свете лампы под потолком, запах дорогого табака и кофе стоял в воздухе.
У стола, развалившись в кресле, сидел Леонид. Он листал какие-то бумаги, но, увидев меня, отложил их в сторону и выпрямился. В его взгляде мелькнул немой вопрос.
— Она жива, — сказал я ровно, хотя внутри всё кипело. — В барделе который обслуживает солдат.
Леонид чуть прищурился, медленно убрал руку со спинки кресла.
— И что будем делать? — спросил он, будто проверяя, насколько я готов зайти далеко.
— Медлить нельзя, — отрезал Демьян, уже набирая номер. — Фатос мертв, и если албанец поймёт, что к чему — её мы тоже найдём мертвой. Нападаем сегодня.