Мать столько раз называла меня шлюхой и говорила, что буду легкого поведения. Тогда, я думала, что это просто злость ее разрушенной жизни, которую она выплескивала на меня. Но теперь… теперь её голос сливался с моим внутренним, и от этого становилось трудно дышать.
Я направилась к кабинету доктора. Ронан слегка качнулся вперед, словно собирался пойти со мной, но замер, оставаясь на месте, и провожал взглядом, который ощущался на спине, как тихое, но ощутимое прикосновение.
Внутри кабинета ждал тот самый врач. При виде меня он мягко улыбнулся и вскинул руку, приглашая пройти. Белый халат на его плечах был почти безупречным, и от этого внутри стало ещё тяжелее — контраст с собственным состоянием обжигал.
Каждый шаг к нему казался попыткой сбросить с себя налипшие воспоминания, но они упрямо держались, словно въевшаяся в кожу грязь.
Остановившись перед ним, не решалась поднять голову. Воздух в комнате был чистым, пах стерильностью, и этот запах только острее напоминал, насколько чужеродно здесь мое присутствие.
— Скажи… ты подвергалась ещё сексуальному насилию после моего осмотра? — голос врача был осторожным, почти извиняющимся. Он отвёл взгляд на секунду, будто давая возможность собраться. — Я понимаю, что тебе не хочется это вспоминать, но нужно осмотреть раны и, если потребуется, повторно взять анализы, — продолжил уже ровнее, в профессиональном тоне.
— Нет, — короткое слово сорвалось с губ, и ком тут же встал в горле, делая дыхание рваным. Пальцы предательски задрожали, словно тело помнило больше, чем разум готов был признать.
— Результаты твоих прежних анализов были хорошие, тебе не о чем переживать, — заверил врач с мягкой улыбкой, стараясь успокоить, зная, через что пришлось пройти.
Его слова будто должны были принести облегчение, но внутри не стало легче. Чужое мнение о чистоте тела ничего не меняло — грязь жила глубже, там, куда не доберется ни один анализ.
Он закончил осмотр — ничего не сместилось, но посоветовал пропить антибиотики и дать телу время на восстановление.
Направляясь к выходу, шаги отдавались в голове пустым эхом. Мысли клубились, заполняя всё вокруг тяжелым, удушающим туманом:
Ронан никогда больше не прикоснется. Не станет тянуться к тем губам, которые кто-то другой уже трогал. Не обнимет это тело, от которого самой становится тошно при одном прикосновении.
Образы его рук, оттягивающие меня от себя , взгляд, в котором вместо тепла застывает холод. И с каждой секундой внутри становилось всё теснее, будто стены кабинета сжимались, загоняя в клетку, откуда нет выхода.
Каждый метр до двери казался длиннее предыдущего, словно пространство растягивалось, удерживая внутри.
Рука коснулась холодной ручки. Дверь тихо распахнулась, и в тот же миг взгляд столкнулся с ним. Ронан стоял за дверью, с легкой паникой вглядываясь в мое лицо и этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло, будто сердце и память одновременно споткнулись.
И тут же накатила вторая волна — воспоминание о других глазах, других руках, чужом дыхании слишком близко.
Воздуха стало меньше. Он был здесь — рядом, настоящий, живой, и всё же слишком близко к тому, чего хотелось и чего боялась одновременно.
Сначала сердце забилось чуть быстрее — как от внезапного бега. Потом удары стали неровными, громкими, будто внутри кто-то бил кулаками в грудную клетку. Горло перехватило, вдохи превратились в короткие, рваные глотки воздуха.
Ронан что-то сказал — губы двигались, но звук не пробивался сквозь глухой звон в ушах. Зрение будто залили мутной водой: его силуэт размывался, линии дрожали, как картинка на старой кинопленке.
Пальцы начали неметь, кожа покрылась липким потом. Казалось, что тело стало чужим — слишком тяжелым, слишком громким, слишком… видимым.
Только бы он не прикоснулся… только бы не коснулся… — мысли вбивались одна за другой, пока грудь сжимал невидимый обруч.
Мир рассыпался на отдельные кадры:
— его шаг ко мне;
— собственный отступ назад;
— стук сердца в висках;
— комок в горле, не дающий ни вдохнуть, ни крикнуть.
И в этот момент страх перестал быть мыслью — он стал всем, чем была я.
Глава 22 Ронан