— Никто не украдёт у вас жизнь второй раз.
Машина свернула к больнице. Солнце било в окна, отражаясь от серых стен здания и делая его ещё более безликим и холодным. Возле входа толпились люди — кто-то курил, кто-то ждал новостей, а кто-то просто сидел на лавочке с усталыми лицами.
Ронан уверенно повел нас вперед, и я уловила, как девушка на ресепшене моментально выпрямилась , будто по струнке, едва увидев его. Скарлетт натянуто улыбнулась, Богдан держался чуть позади, взгляд его все время скользил по сторонам — настороженный, сосредоточенный. Воздух внутри пах хлоркой и стерильностью, а белые стены коридоров слепили после дневного света. У двери с табличкой «Палата №17» мы остановились. Я заметила, как Ронан задержал дыхание и положил ладонь на ручку. На мгновение он словно застыл, каменный, холодный. Ронан толкнул дверь, и я непроизвольно вцепилась в его руку, будто это могло удержать меня от обрушившегося волнения.
Когда мы вошли, воздух в палате показался ещё тяжелее, чем в коридоре. Леонид лежал на высокой подушке, кожа его была бледнее обычного, губы сухие. На груди — плотная повязка, к которой тянулись трубки, шланги капельницы, и при каждом вдохе слышалось лёгкое хриплое шипение. Я знала, что пуля прошла сквозь лёгкое, и сам факт, что он дышит, казался чудом.
Ронан замер у кровати. Его лицо ничего не выражало, но я видела, как напряглась челюсть, как подрагивают пальцы.
— Ты жив, брат, — сказал Богдан подходя ближе.
Леонид с трудом приоткрыл глаза, моргнул и криво усмехнулся, словно хотел подколоть Богдана даже в таком состоянии.
— Ты… ещё хуже выглядишь, чем я, — парировал Леонид. Голос был слабым, но в нём всё равно проскользнула ирония. Я почувствовала, как с губ сорвался облегченный смешок. Скарлетт тихо вздохнула рядом, не отрывая взгляд от аппаратов и трубок на теле.
— Ты снова едва не помер, — сказал Богдан , словно это обычная констатация факта. — Сколько еще будешь играть в эти игры?
Леонид ухмыльнулся, хотя уголки губ дрогнули от боли.
— А ты всё такой же нудный, — выдавил он сипло.
— Я просто не хотел терять того, кто проспорил мне деньги за прошлую историю.
Леонид хрипло засмеялся, но тут же перешёл в кашель, морщась от боли. Богдан рванулся было к нему, но Леонид отмахнулся рукой:
— Жив, не паникуй…
Я смотрела на них чувствуя, как будто стою рядом с двумя братьями, которые ругаются так, чтобы скрыть, как на самом деле боятся потерять друг друга. Вот почему русские зовуться «братвой».
Леонид с трудом перевёл взгляд с Ронана на меня, потом заметил Скарлетт, которая тихо сидела у окна, сжав руки на коленях. Его губы дрогнули в слабой улыбке поднимая лишь уголки рта.
— Видеть вас здесь… живых… уже полдела. Если, конечно, мы все не в аду, — выдохнул он сипло, с болезненной усмешкой.
Скарлетт вскинула глаза, ее пальцы судорожно сжали ткань юбки. Во взгляде мелькнули боль, благодарность и облегчение.
—Спасибо, — ее голос дрогнул.
Леонид чуть кивнул, уголки его губ дернулись в подобии улыбки. И он снова закашлялся корчась от боли.
Ронан шагнул ближе, наклонился к нему, удерживая спокойствие в голосе:
— Как ты себя чувствуешь? Что говорят врачи?
Леонид перевёл на него усталый взгляд, стиснул зубы, словно пытаясь заглушить боль, и хрипло выдохнул:
— Говорят… буду жить. Лёгкое зашили, но пока дышать это пытка.
Он чуть откинул голову на подушку и с кривой усмешкой добавил:
— Как только состояние станет стабильным, уеду домой. Ты же знаешь, я ненавижу больницы. Тут… слишком тихо. Становится страшнее, чем под пулями. Леонид прятал боль за бравадой, и от этого тоже хотелось казаться сильнее.
Ронан смотрел на него тяжелым взглядом, но в уголках глаз мелькнуло то едва уловимое тепло, что он позволял видеть только самым близким.
— Держись, брат, — тихо сказал Богдан. — Остальное неважно.
Леонид едва заметно кивнул, закрывая глаза, и дыхание его стало ровнее, будто усталость наконец взяла свое.
В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь размеренным писком аппаратов. Я поймала взгляд Богдана: он коротко кивнул мне и Скарлетт, словно говоря без слов, что пора.
Мы поднялись почти бесшумно, стараясь не тревожить Леонида. Ронан первым открыл дверь, пропуская нас. Я, обернувшись на прощание, ещё раз посмотрела на бледное лицо Леонида и ощутила острое желание вернуться сюда снова — убедиться, что он действительно идет на поправку.