Я улыбнулась. Ах, если бы Ларс был прав, и отец действительно считал меня своей драгоценностью…
– Вы родом из Ивельдорфа? – спросила я.
– Нет. Как и вы, детские годы я провел в родовом имении, под Ромбургом, и в столицу перебрался, когда поступил в юнкерскую школу. Едва ли можно с чем-то сравнить восторг, с которым я ехал туда. Впервые мне доводилось видеть широкие проспекты, нарядные дома с фронтонами и балюстрадами, промышленные кварталы со всеми этими механизмами, которые казались мне почти фантастическими. Автомобилей на улицах тогда еще почти было не встретить, однако меня в восторг приводил даже простой велосипед посреди парка. Никогда не забуду тех впечатлений.
Я отвела глаза и почувствовала, что начинаю краснеть. Это так странно, даже интимно, когда другой человек испытывает точно такие же чувства, что и ты.
– А вы, Майя? Вы уже бывали в Ивельдорфе?
– Очень давно. Это была презабавная история. Если хотите, могу рассказать.
– Конечно, рассказывайте.
– Что ж, когда мне было девять, я гостила у младшей сестры покойной матушки, тети Софии. Она упросила отца отпустить меня к ней на пару недель в честь праздника Летнего Солнцестояния. Отец не любил матушкину родню и согласился, скрепя сердце. Ему было спокойнее, когда я жила в усадьбе. Тетя София тогда похоронила мужа, и я была для нее чем-то вроде милого маленького способа отвлечься. Она бессовестно меня баловала, исполняла каждую прихоть. В итоге я объелась мороженого и заболела. Отец разгневался на тетю Софию и больше меня к ней не пускал. С той поездки я совсем ничего не запомнила, кроме гор мороженного и черного траурного платья тети Софии, поэтому, думаю, пейзажи Ивельдорфа покажутся мне в новинку.
– Наверное, так даже лучше, – Ларс поправил очки и снова мне улыбнулся, – Я бы хотел взглянуть на столицу вашими глазами.
Наша беседа лилась легко и весело. В какой-то момент Ларс позабыл о смущении и даже начал смотреть мне в глаза. Его общество сразу показалось мне приятным, будто когда-то в детстве мы были друзьями, а теперь снова встретились и наперебой спешили поделиться самыми интересными историями.
Из разговора я узнала, что Ларс происходил из древнего графского рода, но финансовое положение его семьи оставляло желать лучшего. Прямо этого сказано не было, но вывод напрашивался сам собой: ни один процветающий аристократ не отправил бы своего сына за тридевять земель на учебу совсем одного, едва тому исполнилось тринадцать.
Время от времени я поглядывала на Габри. Она угрюмо пристроилась в самом углу кареты и крючком вязала кружево. Белый чепчик с голубыми лентами совсем сполз ей на глаза, но даже не видя, я знала, что Габри глядит на меня с непониманием и неодобрением. Она не хотела ехать в Ивельдорф.
На память мне пришел наш вчерашний разговор перед сном.
– Вам верно страшно, фройляйн? – спросила тогда Габри, расчесывая мне волосы.
– Мне?
– Всем одинаково замуж выходить – что простым, что госпожам.
Я закатила глаза.
– Глупая ты, Габри! Разве ты забыла, чья я дочь? Кем бы не был мой будущий муж, я точно знаю, что обращаться со мной он будет безукоризненно. Скорее всего это какой-нибудь перспективный гвардейский офицер. У него непременно есть дворянский титул и роскошная древняя фамилия – отец без этого не может.
– Я не о том вовсе, фройляйн, – продолжала Габри тихим голосом, – Неужели вам не страшно, что он вам не по сердцу окажется?
Я задумалась.
– Да, это меня немного тревожит. Если он окажется старым или, не дай Солнце, толстым! Это же еще хуже! Мужчина в летах, даже ровесник моего отца, вполне может оказаться еще брав и красив, но толстяк – никогда… Ну, думаю, отцу не за что меня так ненавидеть, поэтому толстяку он меня не отдаст.
– И опять не о том я вам толкую. А как же любовь?
Я почувствовала, что начинаю выходить из себя.
– Из всех возможных служанок мне досталась самая бестолковая, о Солнце!
Чтобы унять раздражение, я нырнула в постель и отвернулась к стене. Мысли о замужестве были настолько скучными, что я очень скоро заснула.
* * *
Зеленый полумрак леса неожиданно закончился. В лицо ударил яркий оранжевый свет. Я прильнула к стеклу. Мы ехали по ровной местности, среди хлебных полей. Небо скрывалось под низкими фиолетовыми тучами, а сквозь них огнем и золотом горел закат.