— Я успел полюбить море, — сказал я, вспоминая братство скандинавов, Сигурда, Свейна и Улафа. — Оно способно многое рассказать человеку о нем самом, однако знания эти даются нелегко. Сначала нужно доверить ему свою жизнь. — Я поморщился и признался: — Находиться в шторм в открытом море — это ужасно, Кинетрит.
— Моя мать боялась моря, — нахмурилась девушка. — Она говорила, что оно вечно жаждет человеческих душ. Вот почему многие гибнут, пытаясь его покорить. — Моя спутница невесело усмехнулась. — Похоже на слова язычника, ты не находишь?
Я кивнул и заметил:
— Но мать произвела тебя на свет, Кинетрит. Храбростью ты не уступаешь никому из тех, кого я знаю.
Девушка провела зубами по нижней губе. Я ощутил такое непреодолимое желание поцеловать ее, что вынужден был отвернуться.
— Думаю, страх сам по себе способен убить человека, — тихо продолжал я, снял шлем и вытер лоб. — Он держит мужчину у домашнего очага и следит за тем, чтобы тот состарился раньше времени. Страх заставляет человека предать своих друзей, когда ему кажется, будто боги отвернулись от него, — добавил я, подумав о Глуме. — Ты когда-нибудь заглядывала в глаза ярлу Сигурду? В самые зрачки, в черные дыры? Или в глаза Бьорна, Бьярни, Улафа?
Кинетрит пожала плечами, и я продолжил:
— В этих людях живет море, Кинетрит. Они такие же дикие, как и оно, но свободные. Никто не повелевает волнами.
— Ты не понравился бы моей матери, Ворон, — сказала девушка. — Она не отпустила бы меня с тобой даже на рынок, не говоря уж про это.
— Твоему отцу я понравлюсь еще меньше, — усмехнулся я, но Кинетрит оставалась серьезной.
— Моя жизнь стала совсем иной, — вздохнула она. — Все переменилось. Я осталась совсем одна.
— Нет, Кинетрит, ты не одна.
Я почувствовал, как у меня загорелись щеки. Какое-то мгновение тишину нарушали лишь приглушенный рев волн и далекий крик чаек. Большой черный баклан пролетел в сторону моря, размеренно взмахивая сильными крыльями.
— Ветер утих, — вдруг совершенно справедливо сказала Кинетрит. — Нам нужно поторопиться.
Я взглянул в сторону моря, увидел маленький каменистый островок и понял, что дракары находятся дальше к востоку, где мы несколько недель назад оставили их у берега. Еще мне стало ясно, что удача отвернулась от нас. Ветер внезапно переменился, задул с запада, принося аромат желтого мака с далеких холмов.
Мы не стали спускаться к морю, двинулись на восток в надежде обогнуть скалу и увидеть «Змей» и «Лосиный фьорд», качающиеся на высоких волнах прилива. Но что делать дальше? Какой рисунок сплели для нас норны, определяющие судьбу?
Я достал из мучного мешка доспехи, надел кольчугу и шлем, взял меч и снова превратился в воина. Быть может, я оставался последним из волчьей стаи. Могло статься, что Сигурд и остальные норвежцы уже пировали за столом Одина в Валгалле и дожидались, когда я присоединюсь к ним, чтобы вместе готовиться к Рагнароку, последней битве богов. Я поежился от прикосновения холодного металла, нашел успокоение в его тяжести, и в то же время размышлял, как же странно, что закаленное железо и сталь придают воину мужества, хотя он и сознает, что этого будет недостаточно.
— Кони! Прислушайся, Ворон! — воскликнула Кинетрит, перекрывая шум прибоя. — Прячемся! Быстро!
Я не услышал топота копыт, потому что был в шлеме, огляделся, надеясь, что за краем меловой скалы проходит выступ, где можно будет укрыться. Но было уже слишком поздно. Всадники галопом неслись к нам, приминая высокую траву.
— Люди твоего отца? — спросил я и тут же узнал зеленое полотнище со скачущим оленем, развевающееся на копье. — Можешь не отвечать, — пробормотал я, хватаясь за рукоятку меча и борясь с желанием снять со спины круглый щит.
— Предоставь это мне. Не убивай их, — предупредила Кинетрит, и я почувствовал себя польщенным, потому что всадников было двенадцать.
Они осадили коней прямо перед нами, с силой натягивая поводья. Я отметил, что лошади совсем свежие. Это означало, что Эльдред, вероятно, находился где-то поблизости.
— Леди Кинетрит? — спросил один всадник, свешиваясь с седла, чтобы получше рассмотреть девушку.
Все были в кожаных доспехах, у каждого на поясе висел меч.
— Где мой отец, Гунвальд? — властно спросила Кинетрит, откидывая капюшон.
— Олдермен выходит в море на норвежском корабле, миледи, — ответил предводитель, ткнув большим пальцем в сторону моря. — Во имя всего святого, что вы здесь делаете?
— Мне нужно переговорить с Эльдредом, — сказала Кинетрит. — Проводи меня к нему.
Гунвальд посмотрел на меня, задержал взгляд на доспехах и кровавом глазе.