Я шел рядом с Сигурдом. Ярл покрутил плечом, словно оно причиняло ему боль, и посмотрел на меня. Я отвел взгляд.
— Что у тебя на душе, парень? — спросил Сигурд. — Если у тебя во рту дурной привкус, то лучше выплюни его.
Я замялся, потом спросил, неловко пытаясь перевести разговор на другую тему:
— Вы ранены, господин?
Сигурд окинул меня долгим проницательным взглядом.
Я вздохнул, собираясь с духом, и выпалил:
— Господин, зачем мы напали на мерсийцев? Книга уже была у меня. Можно было обойтись без кровопролития.
Сигурд задумался над моими словами, потом кивнул, признавая, что вопрос справедливый и заслуживающий ответа.
— Мои люди рискуют жизнью всякий раз, когда разворачивают парус дракара и погружают весла в серое море, — начал он. — Каждый день, проведенный в этой земле, может оказаться для нас последним. Даже охотничью собаку нужно спускать с поводка, Ворон, чтобы она вкусила свободу и стала тем, чем должна быть. — Сигурд кивнул на норвежцев, идущих впереди. — Ярл должен вознаграждать своих людей за то, что они встают в скьялборг, боевой строй, тебе не кажется? Серебром. Женщинами. — Он пожал плечами. — Всем тем, чего они жаждут.
— Понимаю, господин, — сказал я и впервые действительно понял.
Эти люди держались на самой грани жизни. В чужой земле они чувствовали себя так же, как сосна, терзаемая ветром на голом каменистом утесе. Их наградой были грабежи. Многие погибли. Что же касается меня, то я учился у этих норвежцев, впитывал в себя их честолюбивые устремления. Но самое главное в том, что я тоже стал убийцей, таким же, как Флоки Черный, Брам и Свейн, и все же гадал, смогу ли когда-нибудь получать удовольствие, проливая кровь человека, как, похоже, наслаждались этим они.
— Теперь у нас не хватит людей, чтобы вести домой на веслах и «Змей», и «Лосиный фьорд», — сказал Кнут, выковыривая сгусток засохшей крови, застрявший между кольцами бриньи.
Мы как раз остановились, чтобы напиться из узкого ручья.
— Нам понадобится хороший попутный ветер.
— Ворон, скажи англичанину, пусть этот ублюдок Эльдред лучше сдержит свое обещание, — добавил Брам и громко рыгнул. — Если на «Змее» появится хоть одна новая царапина, которой раньше не было… — Он открутил от воображаемого тела голову.
Перед тем как спалить твердыню короля Кенвульфа, мы выпили до последней капли весь эль, хранившийся там. Сейчас у нас болели головы, а глаза щипало от дыма.
— Ты получишь свои корабли, язычник, — ответил Маугер, когда я перевел ему угрозу Брама. — Как только милорд Эльдред возьмет в руки книгу, он отдаст вам ваши корабли и серебро тоже.
Заметно шатаясь, англичанин направился к кустам по малой нужде.
Отец Эгфрит выглядел невероятно счастливым. Алый плащ бесследно исчез. Монах снова нацепил свою скромную рясу. Он постоянно распевал псалмы, однако теперь, после того как Флоки Черный познакомил его с древком своего копья, рулады, к счастью, затихли до негромкого бормотания. Сказать по правде, монах был мне больше по душе тогда, когда притворялся мертвым. Куда худшим я счел то, что он, похоже, был благодарен мне за участие в возвращении священной книги, которую теперь сам и нес за спиной. Казалось, получив в свои руки книгу, служитель божий стал выше ростом, набрался жизненных сил. Не я один гадал, какая же христианская магия скрыта под серебряным переплетом, украшенным драгоценными камнями, среди пергамента и чернил.
— Твой ярл поступил мудро, доверив священные Евангелия моим заботам, — с гордостью сказал Эгфрит.
Теперь, когда эта штука была у нас, Сигурд не желал иметь с ней никаких дел. Он даже не захотел на нее взглянуть.
— Книга не могла попасть в более надежные руки, чем мои, — продолжал монах. — Кстати, одно лишь нахождение рядом с чудесными священными страницами может причинять язычнику ужасную боль.
Я удивленно посмотрел на него, а он широко раскрыл глаза и подтвердил:
— Да, Ворон. Книга обладает силой, способной покрывать кожу язычника язвами и поражать гнилью его внутренности. То, что ты смог без вреда для себя вынести ее из церкви Кенвульфа, дает мне основания считать, что еще есть надежда спасти твою душу. Разумеется, очень слабая. — Эгфрит остановился, внимательно оглядел меня с головы до ног и почесал свою выбритую макушку. — Полагаю, тебе предстоит веки вечные гореть в аду. Но небольшая возможность все-таки есть. Разве не начинает бабочка свою жизнь мохнатой гусеницей? — Похоже, монах остался доволен этим сравнением.