Фан, вцепившись в руль, гнал на полную катушку и удивлялся, что никто его не останавливает. Миновав центральную часть города и оказавшись на знакомой окраине, он выключил сирену и в тот же миг почувствовал острую боль в животе и легкое головокружение. Свитер, надетый под пальто, весь промок снизу, и кровь заливала штаны. Он потуже запахнул пальто.
Уже в кромешной тьме он добрался до леса, пройдя по которому можно выйти к кладбищу.
Фан принял решение выйти здесь, если он оставит машину у ворот кладбища, то погубит и себя, и Поликарпа. И даже здесь оставлять ее было опасно, потому что нет вокруг никакого жилья. Дорога только на кладбище. «Дорога только на кладбище», — повторил он про себя и горько оскалил беззубый рот.
Его шатало от сосны к сосне. Иногда он терял сознание, забывался на несколько минут, уткнувшись лицом в мокрый снег. Но кто-то, сидевший внутри, постоянно тормошил: «Эй, парень, вставай!» И он вставал.
До кладбища было ходу не больше трех километров. Фан шел всю ночь.
— Поликарп! Поликарп! — В сторожку вбежал напуганный могильщик и не сумел выразить нормальными словами свой испуг, щедро расточая ругательства, сдобренные междометиями. Из всей пространной речи были понятны только два слова: — Там сидит.
— Кто сидит? Объясни толком! Мертвяк сидит? — пытался помочь ему Поликарп.
— Да вроде… — развел руками тот.
Маленький Фан сидел на одной из поминальных скамеечек на могиле какого-то лауреата Сталинской премии, согнувшись в три погибели. Лицо его было одного цвета со снегом. Он только сказал подбежавшему Поликарпу:
— Все пропало, — выронил пистолет и потерял сознание.
Вдвоем с могильщиком они перенесли его в дом. Карпиди съездил в больницу за знакомым врачом. Казалось, время отсчитывает последние секунды для Фана. Операцию пришлось делать на месте, в дряхлой сторожке, с холодной водой. Воду разогревали на плите.
Доктор зря прокопался у него в брюхе почти час. Пуля затерялась в бескрайнем море кишок.
Фан обливался потом и терял от боли рассудок.
В конце концов пришлось зашить так. Врач высказал сомнения по поводу удачного исхода операции.
Но горевать или радоваться Поликарпу не приходилось — надо было заметать следы.
Фана увезли к надежным людям, имевшим свой дом. Его спрятали в хитрой комнате, без окон.
Ближе к вечеру кладбище оцепила милиция. С собаками они обшарили каждый участок. Но Поликарп собачек ждал, собачек он предусмотрел.
Объявили всесоюзный розыск. Фотографии опасного преступника Афанасия Романцева висели на заборах.
Через два месяца Фан встал на ноги, отпустил бороду и усы. Ему сделали фарфоровые зубы. И под чужим паспортом отправили в Грецию, к дальним родственникам Карпиди.
Они допили с Анхеликой весь коньяк. То ли она опьянела, то ли ее утомил рассказ, но Артющенко вдруг ни с того ни с сего положила голову на плечо Гены и пролепетала:
— Спать хочу…
— Ну, нет, моя дорогая, так не пойдет!
Взяв за плечи, он слегка ее встряхнул. Она же полезла обниматься.
— Это черт знает что! — возмутился Балуев. — Вы мне не сказали самого главного!
— Самое главное у нас впереди, — пьяно захихикала она.
— Бросьте, Анхелика! Я тут не за этим! — Его возмущенный тон смешил ее все больше.
— Хорошо-хорошо, — согласилась и опять засмеялась. — Вы похожи на героя мультика! Отважного, но целомудренного! Так хочешь порой в него влюбиться и не можешь — отпугивает бесплотность! Не люблю за это мультики!
— Уж не такой я и бесплотный!
— А идите вы! — махнула Анхелика рукой. — Что вы хотели узнать? Разве я не ответила на пару вопросов?
— Как и когда он вернулся в город?
— Ну, вы даете! Про это я знаю не больше вашего. Из Минькиной записки брату, как и вы. Она меня очень удивила. Выходит, Гордеев драпанул не от ментов, а от Фана. Меня так и подмывало спросить об этом Андроника, но ведь он начнет докапываться. Не буду же я ему объяснять, что узнала о Фане из записки бывшего любовника? А сам он почему-то об этом помалкивает. Ведь возвращение Фана после пятилетней ссылки — не рядовое событие! Однако молчок.
— А может так быть, что Поликарп ничего не знает о его возвращении?
Анхелика только пожала плечами в ответ. Балуев достал из внутреннего кармана пиджака фотографию, где она в ярко-красном купальнике на побережье Коста-Брава, и положил ей на колени. После чего поднялся и произнес дежурную фразу:
— Не смею вас больше задерживать.