А потом был «Демон поверженный». Он лежал с поломанными крыльями и скрюченными руками, но взор его не угас.
Глаза, полные пылающего мрака. Как это может быть? С чем сравнить?
Разве что с материнским кольцом на среднем пальце? Черный опал! «Мама, его пытали?»
Ночью после «Демона поверженного» поднялась температура. Володя бредил. Мать вызывала ему «скорую».
Потом она придумала игру, в которую они играли несколько лет подряд по вечерам.
У нее было около тысячи открыток с репродукциями старых и новых мастеров. Она собирала их с детства. Они делили открытки пополам и показывали друг другу. Надо было угадать название, автора, на каком материале написана картина, какими красками и в каком музее мира висит. Отгадавший забирал открытку себе, в свой музей. В конце игры подсчитывали, у кого открыток больше.
Володя был одержим этой игрой. Он приходил из школы и часами мог разглядывать репродукции, заучивать наизусть фамилии художников и названия музеев. Вскоре игра стала идти только в одни ворота, и интерес к ней угас.
Она долго не могла понять, когда упустила его, когда в нем проснулся этот азарт накопительства? Он объяснял порой, что хочет иметь собственный музей. А чаще всего просто огрызался: «Не твое дело!» Она относила это на счет подросткового возраста, но, когда Володя попал в тюрьму, поняла, что потеряла сына. Навсегда. И смирилась с этим.
Дверь та же, что и шесть лет назад, что и в детстве, обитая шоколадного цвета дерматином.
Он хорошо запомнил двух работяг, которые обивали им дверь. Володе было тогда двенадцать лет. Родители ушли на работу и оставили ему десять рублей, чтоб он заплатил работягам.
Они возились долго, то и дело опрокидывая себе в рот по полстакана. Стаканы они попросили у Володи, а водку принесли с собой. Он с ужасом разглядывал их почерневшие с перепоя лица и слышал такие слова, от которых тошнило.
«Эй, малой, есть че-нибудь закусить? Огурец, помидор какой-нибудь?»
Он притащил им из кухни трехлитровую банку маринованных огурцов и подал две вилки. «Эт ни к чему!» — засмеялись они и принялись вылавливать огурцы грязными, вонючими руками.
Родители пришли поздно, ходили к кому-то в гости после работы. Про дверь совсем забыли и очень ей удивились. Наутро они удивились еще больше, когда рассмотрели получше — все было криво, сработано тяп-ляп.
Володя в тот вечер надулся на них — оставили его с пьянчугами, бросили на произвол судьбы. «Это жизнь, мальчик, это жизнь!» — философски вздыхал отец.
И только когда мать пришла поцеловать его перед сном, он, присев на кровати, вдруг закричал: «Я не хочу этой жизни! Не хочу! Они сожрали все наши огурцы!»
Теперь, стоя перед дверью, криво обитой дерматином, Мишкольц горько усмехнулся: «В жизни оказалось столько грязных, вонючих рук, что папе и не снилось!»
Как в лучшие времена, он дал два коротких звонка.
И все-таки мама спросила:
— Кто там? Володя? — На ней был розовый молодежный халатик, но годов не обманешь. Он сразу заметил, что мама сильно сдала. Глубокие морщины пролегли у ее бледно-зеленых глаз. Волосы совсем побелели.
Ее тонкогубый рот растянулся сначала в улыбку, а потом нелепо скривился. Из груди вырвалось рыдание. Тихое, беспомощное, как шорох осеннего листа, который ветер гонит по мостовой.
Он уткнулся в ее узенькое плечико и прошептал:
— Как я соскучился по тебе, мама…
Потом они сидели в большой комнате и пили чай с его любимым абрикосовым вареньем.
— Наташа прислала мне письмо, — не без гордости заявила мать и с укором добавила: — Опять жалуется на тебя.
— Это ее профессиональный долг, — усмехнулся он и переменил тему: — А Сашка собрался жениться.
— Так рано?
— Почему нет? Он всем обеспечен, вопреки твоим опасениям.
Колкость прошла мимо, ее интересовал другой вопрос:
Венгерка?
— Венгерка.
— Католичка?
— Узнаю твою проницательность.
— Надеюсь, она примет православие?
— А если наоборот? Проклянешь внука?
— Ты все такой же колючий, как я погляжу!
Он сам не понимал, куда его несет, ведь уже не семнадцать лет, а в разговоре с матерью снова появляются какие-то давно изжитые подростковые замашки.