— Как это произошло? — подал наконец голос помощник. Его интересовали подробности. Теперь многое прояснялось или, вернее, еще больше запутывалось. Ясно стало только одно, почему фотография Анхелики из серванта перекочевала на диван в квартире Гордеева. А то, что задеты интересы трех кланов — пусть косвенно, — было странно и непонятно. Возможно, Гордеев оказался ненужным свидетелем, но, чтобы решиться на убийство не последнего человека в организации Поликарпа, нужно иметь за спиной солидного дядю.
— Подробности мне неизвестны. Труп нашли под утро на берегу речки. Пуля в висок.
— А Гордеев был один?
— Как? — поднял тот глаза на Балуева — теннисный сет продолжался.
— Меня интересует, не было ли поблизости еще трупа?
— Тебе что, мало, голуба?
«Будем надеяться, что Ксения Обабкова жива, — вздохнул Гена. — Хотя если Фан «замочил» ее в другом месте, то Поликарп не обязан об этом знать».
Между тем Карпиди снова запел старую песню:
— Вот почему я стою за объединение, Володенька. Ведь все эти убийства не просто так. Кто-то из тех, что под столом, уже не насыщается крошками. Ему мало. Ему охота пирога. Да еще, пожалуй, не один кусок захапает! Ишь, как развернулся, мухомор-поганка!
— Почему ты так думаешь? Может, он как раз сидит за столом вместе с нами? — Мишкольц теперь пользовался его же аллегориями.
Поликарп испытал некоторое замешательство, которое постарался скрыть. Ведь в данный момент с ними за столом сидел он.
— А я так не думаю. Люди нашего круга действуют в открытую.
Владимир Евгеньевич не стал его переубеждать, он считал, что они и так здорово засиделись.
На прощание Поликарп совсем уж залился соловьем:
— Я к тебе, Володенька, отношусь с уважением. Со всей любовью, так сказать. Я всегда уважал евреев. Еще в детстве мама водила меня в гости к евреям, к хорошим людям. Они меня угощали чем-то… Не помню, как называется…
«Почему же мама не научила тебя элементарному такту?» — со злостью подумал Геннадий.
Мишкольца такие речи вообще покоробили. Он никогда не считал себя, евреем. Иудеем — да. Но ведь хазары в свое время тоже приняли иудаизм. И русским он себя не считал. Может быть, только немного — чикоши, гайдуком альфёльдских степей.
— Надо бы проверить насчет Гордеева, — подсказал шеф, когда они выехали на шоссе, оставив позади зловещий поселок, с лесом, кладбищем и луной. Луна будто нарочно надолго затянулась облаками. — Я не верю ни единому слову этого проходимца!
«Разозлился Вова, — подумал про себя Балуев, — не любит, когда на него клеят ярлыки. А кто любит? Тут, пожалуй, Поликарп переборщил. Боров неотесанный!»
Геннадий явился домой в третьем часу. Марина ждала его на кухне, читала Нострадамуса и сборники «Народная медицина».
При виде мужа ее лунообразное лицо растянулось в улыбке, и она тихо заплакала.
— Ты чего не спишь?
— Жду…
— Я мог бы и утром приехать. Сказал же по телефону — не жди.
— Опять дела?..
— Ты снова со своими подозрениями? — взмолился Балуев.
— Нет-нет! — поторопилась успокоить его Марина.
Нет-нет, она не подозревала. Она ему верила. Потому что в полночь позвонила Светке, и трубки никто не поднял. И тогда позвонила Стародубцеву.
— Дима, они опять где-то гуляют! — разрыдалась Марина.
— Кто? — не понял он спросонья.
— Светка с моим!
— Погоди-ка! Сейчас проверю! — попросил он и пошел взглянуть, на месте ли Света, а Марина покорно ждала у аппарата.
Света оказалась на месте, на соседней подушке. Звонок ее не разбудил, а разбудил дикий хохот Стара.
— Ты чего? — потерла она глаза.
— Твоя подруга звонит и утверждает, что ты в данный момент трахаешься с ее мужем. Может, во сне? Признавайся! Или он спрятался под кроватью? — Дима встал на корточки и еще громче заверещал: — Я так и знал. Он под кроватью! Я — рогоносец! — И он выволок оттуда заспанную, зевающую Чушку.
Она так и оставила его на полу помирающим со смеху, сама же в гневе бросилась к телефону.
— Ты что, совсем о… ла?! — закричала она, и Марина чуть не выронила трубку от счастья. Шестиэтажный мат Светланы бальзамом ложился ей на сердце. — Лечиться надо, идиотка! Пожалела бы мужа! Ты подставишь его когда-нибудь под пулю!
После такого бомбоудара, нанесенного противнику, Кулибина заперлась в ванной. Включила воду. Закурила. Руки тряслись. Слезы брызнули сами собой. Губы шептали: «Геночка, милый Геночка! Где ты сейчас? Я боюсь за тебя…»