Однако Стародубцев прямо, без капли сомнений называл имя стукача — Андрей Кулибин. У него был только один аргумент. Письмо отпечатано на машинке. А у кого в классе еще есть машинка? Про запас имелся и другой аргумент, о котором Дима предпочитал умалчивать. Просто, считал он, Андрей не хочет, чтобы Стародубцев пел с эстрады, пел для нее.
Директриса вызвала в школу родителей. И устроила всем пропесочивание в своем кабинете. Даже не посмотрела на высокую должность Стародубцева-старшего. Если его сынок имел наглость распевать в школе антигуманные, пошлые песенки, почему она не может высказать ему прямо в лицо, что она по этому поводу думает? Парни стояли тут же понурив головы.
Легендарный папаша пыхтел и наливался кровью. Мамаша Кулибина во всем соглашалась с директрисой и вставляла не менее хлесткие словечки. Людмила Ивановна на этот раз молчала, но они знали, что она страдает вместе с ними. Неожиданно повел себя Валькин отец. Он прочитал перевод «Мамы», рассмеялся и, почесав бороду, произнес:
— М-да, — а потом воскликнул: — Что же тут антигуманного?! Пожалуй, наоборот. Мамаша колотит ребенка, не дает ему свободно дышать, а парень стремится к самостоятельности. По-моему, здорово. Вы не находите, Людмила Ивановна?
Людмила Ивановна «не находила», она лишь покачала головой.
Доводы Валькиного отца не помогли. «Один — в поле не воин», — утверждала советская поговорка. Школьного ансамбля больше не существовало. Аппаратуру арестовали, схоронив навечно у завхоза. Вот только бас-гитара, с которой Валька не расставался, осталась у него дома. По безалаберности завхоза гитару не учли, и поэтому никто ее не потребовал.
Юная англичанка уволилась через неделю. Педколлектив осудил ее за сокрытие истины, а она так и не захотела перековываться.
Дима оказался под домашним арестом. Его жизнь была теперь строго регламентирована.
Кулибинская мамаша бухнула в печку целую папку со стихами сына, и Андрей обжег руки, спасая стихи. После этого пришлось заводить тайник.
И только Валька ни в чем не был ущемлен.
В теплый майский день Дима и Света сидели на скамейке в парке за школой. Была большая перемена. Даже от встреч по средам им пришлось в последнее время отказаться из-за репрессивных мер Диминого отца. Оба страдали, потому что едва начали входить во вкус тайных свиданий.
— Может, завтра отпросимся с производства? — предложил он.
— У меня столько прогулов, что вряд ли отпустят, — возразила она. Немного помолчала. Вспахала носком туфли песок. И со вздохом сообщила: — Знаешь, я, кажется, залетела.
— Что это значит?
— Ну, так же, как Зина… Чего тут не понимать?
— И что теперь? — Голос позорно сорвался, вышло пискляво.
Она не желала смотреть ему в глаза. Догадывалась, что в них может быть. И без надежды спросила:
— Ты не хочешь ребенка?
— Ты с ума сошла! — Да что у него сегодня с голосом? — Сама же говорила, что рано думать об этом, и все такое! Мне надо готовиться в институт. Тебе, кстати, тоже. А где мы жить будем? Об этом ты подумала? Нет?..
— Ладно, не ссы! — грубо оборвала его Света. — Это мое дело!
И она быстро зашагала к школе, соблазнительно покачивая бедрами, принявшими с недавних пор красивые, женственные очертания.
Света отсутствовала почти месяц, до первого экзамена. Все знали, что у нее вырезали аппендицит.
Аборт делали в домашних условиях, у бабушки. Потом вызывали «скорую». Увезли в больницу. Снова нечеловеческие муки. Обращались, как с животным. Врач сказал матери: «Детей не будет». Плакала все дни напролет, пока лежала в больнице. Дома наступила депрессия.
На экзамены ходила с матерью. Двигалась как сомнамбула. Никого не узнавала. Вернее, не желала узнавать. Ее тоже не узнавали. Сдавала все на тройки. Ставили их скорее из сочувствия.
Более-менее ожила к выпускному, когда мать собственноручно сшила ей платье из японского шифона чайного цвета, доставшегося в убийственной давке, после трехчасового стояния в очереди. Берегла для себя, но захотелось порадовать дочь после стольких мытарств.
Она впервые улыбнулась, глядя на незнакомую женщину в зеркале. «Неужели это я? А ничего — хорошенькая!»
А потом вдруг попросила:
— Мама, пришей мне на грудь черный цветок.
Просьба показалась дикой, но это было единственное, о чем она просила с тех пор, как вышла из больницы.
Мать выполнила просьбу и дала ей на вечер свои выходные черные туфли.
— И еще я надену черные колготки! — злорадствовала Света. — Людмилка в обморок упадет! Она весь год воевала с черными колготками!