Он выдал ей чистое полотенце и Маринин халат. «Марина окончательно свихнется, если когда-нибудь узнает!» — подумал Геннадий и с отвращением посмотрел на стоявшие в коридоре грязные, заношенные сапоги студентки.
Когда она, распаренная, обмякшая, в атласном аляпистом халате, в который спокойно можно было запахнуть двух Ксений, отхлебывала из чашки чай и проглатывала в два укуса пряники, Гена поставил ее в известность:
— Пальто и сапоги я выбросил в мусоропровод.
— А как же я буду?..
— В ближайшие дни тебе лучше не показываться на улице, а там посмотрим… Все остальное тоже надо выбросить…
Она поняла, на что он намекает, и сдыдливо опустила голову.
— Ну-ну, этого еще не хватало! Не надо на меня дуться! Ты уже не маленькая, сама должна понимать, что на вокзале можно подцепить любую заразу. А одежду я тебе куплю. Напиши мне размеры.
Шофер вернулся из магазина с полными пакетами продуктов.
— Как и просили, Геннадий Сергеевич, в основном, мясо!
Он забил холодильник продуктами.
— Можешь брать, что хочешь, но после голода особенно не увлекайся, — наставлял Геннадий. — Отдыхай, высыпайся. Я приеду вечером. Дверь никому не открывай. На телефонные звонки не отвечай.
— А в институт позвонить можно?
— Ты с ума сошла? Тебя разыскивает милиция. А найдет милиция — найдет и Фан!
Она вздрогнула при этом имени.
— Вы уже все знаете?
— Не все, но многое. Расскажешь вечером. А с институтом уладим. Не переживай.
На прощание она, покраснев и окончательно смутившись, протянула ему узелок со своими старыми вещами, и он мимоходом спустил его в мусоропровод.
Мишкольц к его возвращению был уже на работе. С утра он ездил в больницу.
— Состояние по-прежнему тяжелое, но врач сказал, что есть надежда.
Владимир Евгеньевич плохо спал и выглядел уставшим.
— Как малыш?
— С бабкой ему, по-моему, лучше, чем с нами. Она хорошо подготовит его к школе. И сама помолодела сразу, — добавил он с грустной улыбкой. И грусть эта была понятна. После стольких лет он обрел наконец мать, но рядом нет любимой женщины. Почему Бог вечно отказывает ему в полной гармонии?
Про Ксению Балуев промолчал, решив, что у шефа и без того проблем достаточно.
— Пока нас не было, звонил Данила Охлопков, — сообщил Мишкольц. — Ты не знаешь, что ему надо?
— Сейчас выясним. — Гена поднялся и прошел в свой кабинет.
Услышав Генин голос, Данила с ходу выдал популярную пословицу.
— Сам кашу заварил — сам теперь и расхлебывай!
— Что случилось?
— Лось хочет встретиться с Мишкольцем!
— Зачем?
— Если ты считаешь, что он посвящает меня в свои планы, то сильно ошибаешься.
— На Володю сейчас много всего навалилось… — попытался возразить Балуев.
— Ты имеешь в виду Кристину? — догадался тот.
«Уже все знают!» — отметил Гена.
— Лось держит руку на пульсе, — продолжал Данила, — думаю, он хочет что-то посоветовать твоему шефу.
«Советчиков и без него хватает!» — все больше злился Геннадий.
— И все-таки попробуй его уговорить перенести встречу хотя бы на неделю.
— Ох, и достали вы все меня! — с досадой буркнул Охлопков. — Ладно. Попробую, но вряд ли из этого что-то выйдет. Лось рвется в бой.
У Владимира Евгеньевича сообщение о Лосе тоже не вызвало радости.
— Он так и сказал — рвется в бой?
— Может, стоит его выслушать?
— Думаешь, Лось что-то просек в этом деле? — Мишкольц испытующе глядел на помощника. — Думаешь, знает имя заказчика?
Гена пожал плечами.
После работы он заехал в ближайший супермаркет и купил все необходимое. При этом его не покидало чувство, что он старается для своей любовницы. Это не грело душу — Ксения ему не нравилась. Никогда бы не смог воспылать страстью к инфантильной, тургеневской девушке.
Будто прочитав его мысли, шофер, кивнув на свертки с вещами, деловито поинтересовался:
— Для нее? — и, не получив ответа, изрек: — А она ничего, эта, с вокзала.
— Ты находишь?
— Попка что надо! Ножки прямые! В общем, я бы не отказался, в халате особенно хороша была!
«В халате моей жены!» — усмехнулся про себя Гена.
Шофер ему явно завидовал и даже как-то особенно кряхтел, когда помогал нести свертки с одеждой. Балуева это скорее забавляло. Если уж он отказался от Светланы и Анхелики, то Ксениной «попкой что надо» его не прельстишь. И вообще пользоваться моментом, когда девушке грозит смертельная опасность, в высшей степени безнравственно. Такие благородные мысли посещали его на лестнице.