— Как же так? — волновался охранник. — Серега истечет кровью!
— Я приеду сейчас с нашим врачом, — успокоил он парня. — Что с боссом?
— Все в порядке, — ответил тот. — Висит.
— Что значит «висит»?
— Висит, Петр Николаевич. В своей спальне висит.
— Сам повесился?
— А кто его теперь разберет? Может быть, этот повесил?
— А с этим все в порядке?
— Да вроде.
— Не понял.
— Ну, машина-то его взорвалась.
— Ты что, не видел?
— Я же вам объясняю — он меня оглушил! А Серега без чувств! Ехали бы вы поскорее!
Он в сердцах бросил трубку. Дернул на себя ящик стола.
Вынул оттуда «кольт». Зарядил. И уже набросил на плечи кожаный плащ, как телефон снова затрезвонил.
— Ну, что, зашебаршился, сука? — услышал он знакомый голос в трубке. И тут же раздался хрипловатый смех. — Решил избавиться от Фана? Дохлый номер, шурин! Я тебя слишком хорошо изучил, когда мы еще вместе на Поликарпа ишачили! И сестренка твоя кое-что про тебя порассказала! Кстати, она очень порадуется тому, как ты ее чуть вдовой не сделал! А Стар-то и без меня справился! Так что ты в полных дураках!
— Все равно далеко не уедешь! — сквозь зубы процедил криворотый. На что Романцев ответил заливистым хохотом.
Криворотый с остервенением нажал на рычаг, чтоб не слышать больше этого ржания.
Он не понимал, что обстановка изменилась, что надо менять стратегию. Он не понимал значения слова «компромисс». Он знал только одно — свидетели ему не нужны. И, приехав в загородный дом Стара, Петр Николаевич Максимовских распорядился своим «кольтом», как ему, наверно, казалось, по уму. Он добил уже почти не дышавшего Серегу. Пустил пулю в лоб второму охраннику. И даже собаки не пощадил, хотя какой вред мог быть от бессловесного существа?
Так начал править новый босс.
В конце рабочего дня он позвонил Кулибиной.
— Светлана Васильевна? Это Максимовских Петр Николаевич с вами говорит.
— Я такого не знаю.
— Бывший помощник Стародубцева.
— Почему бывший?
— Дмитрий Сергеевич сегодня утром повесился в загородном доме.
Она не стала кричать, ойкать, причитать, а только машинально спросила:
— Когда похороны?
— Я поэтому вам и звоню. Хочу, чтобы вы вплотную занялись похоронами. Я вообще надеюсь, что мы с вами сработаемся.
Она повесила трубку и заплакала тихо, горько, но не навзрыд.
Она уже сама плохо разбиралась в своих чувствах. Не знала, любила она всю жизнь Диму или чаще жалела? Наверно, все-таки любила, если ради него исковеркала свою судьбу. Но сейчас она терзалась вовсе не из-за этого. Светлане Васильевне казалось, что ее сделали сообщницей убийства двух самых близких людей.
Она несколько раз останавливала машину — слезы застилали глаза, и она не видела дороги.
И опять не к кому пойти со своим горем, со своими жалобами на судьбу, со своими бабьими слезами.
«Уеду к маме!» — в который раз твердо решила Светлана, прекрасно зная по опыту, что завтра это решение уже не будет таким твердым, а послезавтра и вовсе забудется.
Мама уже много лет жила совсем в другом мире. После смерти бабушки и замужества Светы мама неожиданно для всех вышла замуж. Ей было уже за сорок. Она встретила своего ровесника. Ровесник оказался чилийским журналистом, аккредитованным в Москве, не коммунистом. Он попал в их город, закрытый в те годы для иностранцев, случайно, можно сказать, чудом, будто знал, что здесь его поджидает любовь. И провел-то всего один день, но и этого оказалось достаточно. Потом мама ездила к нему в Москву. Потом они вместе уехали в страну Пиночета. Но мама писала счастливые письма. У ее мужа был дом на берегу Тихого океана. Она звала их с Андреем к себе. Скучала. В последние годы они совсем потеряли друг друга. Мама звонила раз в год, в день рождения Светланы, говорили сжато, уклончиво. Успели стать чужими, жителями разных миров. Мама больше не звала к себе.
«Мама жила при фашистах в Чили, а я при мафии в России», — усмехнулась сквозь слезы Светлана.
Она вдруг поняла, что стоит на обочине дороги, возле той самой церквушки, где они с Геной в первый раз говорили наедине.
Домой до дрожи не хотелось. Правда, ее ждала милая, непривередливая Чушка, оставшаяся в наследство от Димы, но и она вряд ли утешила бы новую хозяйку.
«А не навестить ли мне Балуевых? Марина, конечно, в обморок свалится, увидев меня! И наплевать! У меня, черт возьми, есть причина нарушить их покой!» И она с какой-то дерзкой решимостью завела мотор.
Геннадий несколько смутился, когда она возникла в проеме двери, и даже залился румянцем, будто его застали за непристойным занятием.