— Я тоже так думаю.
— Но вряд ли он посещал занятия. Он ведь не был самоубийцей.
— Так-так, — заинтересовался Геннадий.
— Значит, кто-то его выдал. Я не знаю, кто ему сдавал комнату. Но зато знаю человека, которому он отдавал для издания свою рукопись, а тот наверняка имел телефон Андрея. — Она продиктовала еще одну фамилию. — Его адрес найдет через институт Истомин.
— Отлично! — воскликнул Балуев. — Денек завтрашний будет не из легких!
— Удачи тебе! — пожелала на прощание Кристина.
Повесив трубку, Кристина прислушалась к тому, что творилось в квартире. Из детской доносились какие-то бабахающие звуки.
Сына она застала за интереснейшим занятием. Он в костюме маленького чикоши стоял посреди комнаты с игрушечным охотничьим ружьем и стрелял резиновыми присосками не по мишени, а по акулам, кальмарам, муренам, плывущим по стенам и потолку. Выстрелы не были особо громкими, но характерный звук был Кристине не приятен.
— Откуда это у тебя? — удивилась она и ружью, и одежде.
— Папа привез! — похвастался Колька и покрутился перед ней, совсем как девчонка. Она еще не успела взглянуть на то, что Володя привез оттуда. Об этом она обычно узнавала в последнюю очередь, потому что все эти подарки становились поперек горла.
— Очень хорошо, — сказала Кристина, — но папа спит, а ты шумишь. Потерпи немного.
— Ладно, — согласился Колька, сразу повесив нос.
Первые дни после очередного возвращения Володи проходили обычно в тягостной атмосфере отчужденности. Они почти не разговаривали друг с другом. Со временем все приходило в норму, а пока надо было терпеть.
Колька, воспользовавшись тем, что мать задумалась, выскользнул из детской с ружьем на плече и на цыпочках прокрался по длинному коридору к двери отцовского кабинета. Он приник к ней ухом, но ничего не услышал. Тогда осторожно заглянул внутрь.
Он увидел только двух зубастых великанов — могучие шкафы ручной работы со старинными фолиантами.
Колька раскрыл дверь пошире и просунул голову.
Отец спал на диване, накрывшись пледом. Такой большой и страшный. Колька видел его ступни в черных носках, волосатую руку поверх пледа и половину лица: не до конца затянутый веком глаз с какой-то хитрой, игривой щелкой, высокий бледный лоб, переносица и растрепанные, как у Незнайки, русо-седые волосы.
— Папа спит, — произнес он вслух, негромко, но довольно отчетливо.
Никакой реакции. Отец не шелохнулся, «зубастые» шкафы хранили молчание. Тогда Колька громко вздохнул, еще раз нарушив покой мебельных великанов, и осторожно прикрыл за собой дверь.
Мишкольц не спал. Он лежал уже несколько часов с закрытыми глазами, но провалиться в сон мешали докучливые мысли, от них уже пухла голова.
Утренний разговор с помощником окончательно выбил его из седла.
Впрочем, он и раньше сомневался, что Стародубцев участвовал в последних кровавых делах. Но о том, что здесь замешана какая-то третья сила, об этом приходилось думать впервые.
Лето выдалось жарким, и кое у кого в связи с этим произошло разжижение мозгов. Так думал Володя.
Первой жертвой зноя пал Соколов. Тот самый, с брюшком, на тоненьких ногах, который в свое время хотел устроить на «круге» голосование в пользу Мишкольца и обливался вонючим потом в страхе, что боссом сделают его.
С тех пор он здорово переменился. Не в плане физиологии — брюшко осталось брюшком, а ножки — ножками, а в плане своей значительности.
Соколов прибрал к рукам всю вотчину Кривцуна, оставшуюся фактически без хозяина. Недотепа сынок годился разве что для разведения бабочек в ботаническом саду. Соколов сделал его своим помощником, дабы избежать обвинений в вероломстве.
Война с конкурентами научила его многому. Он оброс охраной. Открыл даже секцию карате для своих «мальчиков». Спонсировал бои собак. И вообще стал «крутым».
В организации фактически утвердилось двоевластие. Официальным боссом считался Шалун. И до поры до времени это его вполне устраивало. Мишкольц оказался человеком без амбиций, полностью ушедшим в свой бизнес, в свое хобби, в свою религию, в своих женщин и в своих сыновей. Обособленность эта немного раздражала, но не настолько, чтобы предъявлять ювелиру претензии.
И все-таки их предъявили. Соколов около года обхаживал Шалуна. Тот же долго не мог ему простить поминок Черепа, когда там, наверху, в казино, его, Шалуна, не ставили ни в грош и не брали в расчет. И только Мишкольц протянул ему руку.