— Колька! Я проснулся!
Женя Истомин, детский поэт, оказался солидным мужчиной средних лет, с внушительной седой бородой и глазами мудреца.
Он охотно приютил у себя Балуева. Расторопная молодая жена напекла блинов и угостила вишневым вареньем собственного изготовления.
Детей у них не было, так как встретили они друг друга недавно. Еще не обзавелись.
— Это успеется, — походя бросил Геннадий.
— Хорошо вам рассуждать, — горько усмехнулся Истомин. — А мне уже сорок два.
От этих слов Балуеву стало не по себе. Он часто ругал себя за то, что «настрогал» уже двоих, когда у самого еще молоко на губах не обсохло.
Спать его уложили тут же, в гостиной, и он сразу провалился в сон.
А ранним утром Геннадий стоял в глухом горбатом переулке, как раз у того забитого подъезда, где в ту ночь курила Светлана.
Подниматься в квартиру, где жил Кулибин, не имело смысла. Во-первых, там наверняка никого не было, а во-вторых, что это даст? Его больше интересовал подъезд, из которого в ту ночь, когда в окне Андрея погас свет, вышел человек в длинном пальто и перекрестился.
Туда-то он и направился в первую очередь. Обычный подъезд старой Москвы, пропахший грызунами и плесенью. Он медленно поднимался с этажа на этаж, разглядывая двери квартир, по две на каждой площадке. Нежилые квартиры сразу бросались в глаза — были крайне запущены двери. На них часто отсутствовали звонки и номера.
— Если вы к баптистам, молодой человек, то рановато! — прозвучал голос сверху.
Гена задрал голову и увидел старичка в замызганной спортивной шапочке с надписью «Спартак». Он спускался вниз, и каждая ступенька была для него значительным препятствием. Старичок кряхтел из последних сил, но упорно продолжал спуск.
«Баптисты? — быстро соображал Балуев. — У них здесь молитвенный дом? Человек в пальто вышел и перекрестился! Он — баптист? Или прикинулся им, чтобы не вызывать подозрений».
— Утренняя молитва часа через два, не раньше, — пояснил дедушка, поравнявшись с ним.
— Давайте я вам помогу, — предложил Геннадий, подхватив его под локоть.
— Дай Бог вам доброго здоровья! — пожелал обрадовавшийся старичок. На лице его возникла беззубая улыбка. В руке вокруг палочки болталась сетка с единственной пустой бутылкой из-под водки. — Так что вы рановато, — снова повторил он.
— Очень жаль.
— Что же вы так опростоволосились? Не знаете, во сколько нужно?
— Да я не молиться, отец. Мне надо одного человека повидать.
— У баптистов?
— Ну да.
— Кто таков? — заинтересовался старичок, позвякивая бутылкой о палочку.
— А вы что, тоже баптист?
— Приобщили, — подмигнул дедушка, — даже в пресвитеры выбрать хотели, — произнес он с гордостью и уже без энтузиазма добавил: — Потом передумали — ты, говорят, Петрович, сначала пить брось! Вот и борюсь с грехом своим по мере возможности! — Он отчаянно тряхнул сеткой с порожней тарой.
— Тогда вы, наверно, видели человека, который меня интересует? — И Геннадий описал ему человека в пальто.
— А-а! Этот! Знаю, знаю, о ком вы говорите! — закричал бесценный старичок. — Ходил он к нам одно время, но что-то давно его не видать. Так что напрасно вы…
Они вышли из подъезда. После мрачного, заброшенного помещения на улице было по-особенному светло. Солнышко в этих трогательных своей кривизной переулках старой Москвы кажется необыкновенно чистым и праздничным.
Старик с шумом набрал в легкие теплого, весеннего воздуха и прошамкал:
— Спасибо тебе, Господи, что дал мне еще одно утро!
Перекрестился и с немым вопросом поглядел на Балуева.
— А как звали этого человека?
— А кто его знает? Я не интересовался. И никто не интересовался. Человек молиться пришел — и пусть себе молится. А перекличек у нас не бывает! Не те времена и не та компания! — Он хотел было уже отвязаться от молодого человека, но любопытство взяло верх. — А вам он зачем, раз даже имени не знаете?
— В карты он мне проиграл, а долг не уплатил — скрылся, — на ходу придумал Геннадий и в тот же миг понял, как оплошал.
— Тьфу! — сплюнул старик. — А производишь впечатление порядочного человека! Садишься в карты играть и даже имени не знаешь! — Он сделал несколько быстрых, скользящих шажков в сторону, чтобы навсегда избавиться от неопытного картежника.
— Так он мне и назвал настоящее имя! — продолжал играть свою роль Геннадий.
Это возымело действие. Дедуля повернулся к нему с со страдальческой гримасой на лице.