— Некогда было, — оправдываюсь. И наметили мы с ним великую пьянку на следующий вечер.
А в этот вечер все шло по плану. Меня пригласила в гости одна моя сокурсница — москвичка, драматургесса. Выпили мы с ней, поговорили о театре, посплетничали о сокурсниках и мастерах. Короче, там было все.
К себе я вернулся во втором часу ночи. Зачем вернулся? Сам не понимаю. Драматургесса меня оставляла до утра, а я, упрямый осел, ни в какую! Захожу в комнату — батюшки мои, архангелы небесные! В шкафу-то у меня писк новорожденный! Я уж эту премудрость хорошо знаю. Не раз кошачьи роды принимал. А тут — надо же — крыса у меня в шкафу родила! Приставил я ухо к самому шкафу, а там такое… Борьба за мамкину сиську в самом разгаре! Удовольствие я получил от этой радиопостановки куда больше, чем от спектакля во вчерашнем захудалом театрике. Так и уснул при полном катарсисе.
А на следующий вечер, как и было объявлено ранее, состоялась великая пьянка. Собралось нас человек шесть. Мальчики, девочки, поэты, прозаики, был даже один критик, упившийся до бессознательности.
Ну, думаю, хана пришла моей мамаше с детьми! Такой разнузданности, какую мы творили в этот вечер, никто не выдержит, никакая крыса!
В самый разгар торжества поведал я коллегам о своей гостье, хотя, скорей всего, наоборот — гостем был я. Всем тут же захотелось открыть шкаф — посмотреть на счастливое семейство. Но я собственным телом заслонил шкаф и закричал:
— Не пущу! От ваших слюнявых харь у мамаши молоко пропадет!
Меня еле отодрали от шкафа. А как рассмотрели получше обшитую гвоздями дверь, так и ахнули.
— Это кто же так постарался?
— Здесь уже два года никто не жил, — обронил кто-то.
— А последним был сумасшедший вьетнамец, — ухмыльнулся тот самый, что посоветовал мне подмазаться к комендантше. — Его работа, видать.
Теперь настала моя очередь слушать. Оказывается, последние несколько лет в этой комнате жили только самые непосвященные, в основном иностранцы. Да и те долго не выдерживали. Может, потому, что в конце концов тоже становились посвященными в ее тайну.
А тайна состояла в том, что в этой комнате жил и умер один поэт. Из уст в уста много лет передавалась страшная легенда, будто поэта задушила любовница. В этой самой комнате, на кровати, где спал теперь я.
— Первый же, поселившийся здесь после смерти поэта почувствовал неладное. Кошмары, галлюцинации…
— Нормальная реакция психики, — возразил я своему товарищу, который помог мне устроиться в этой чудесной комнатушке.
— А как ты объяснишь точно такую же реакцию у тех, кто ничего об этом не знал?
— Я тоже ничего об этом не знал. Как видишь, кроме крысы с потомством в шкафу, никаких кошмаров.
На это мой приятель рассмеялся.
— А крыса — это что, по-твоему?
Я почувствовал, как у меня похолодела спина.
— Крыса — это крыса, — почти по слогам произнес я.
Когда все разошлись, я никак не мог решиться выключить свет. А когда все-таки решился, услышал знакомый писк новорожденного. Только теперь он вызвал у меня скорее боль, чем радость.
Днем в институте мой добродетельный приятель предложил:
— Давай проведем эксперимент. Вскроем шкаф и положим отраву. Если мамаша и после этого будет кормить молочком своих малюток, тогда тебе лучше обратиться к врачу.
После занятий, раздобыв отраву и вооружившись гвоздодерами, мы принялись задело. Возились со шкафом порядочно. Вьетнамец поработал на совесть.
Наконец, когда пол уже кишел стальными червячками, приятель мне шепнул:
— Открывай! — будто я почетный гость на какой-то выставке.
В шкафу лежали грязная тряпка со следами крови и почти превратившаяся в минерал буханка хлеба, искусанная со всех сторон.
— Что я тебе говорил? — торжествовал я. — Все признаки налицо. Она рожала на этой тряпке. Идеальное место — просторно и пища под боком.
— Это еще ничего не значит, — не сдавался приятель. — Кто тебе сказал, что это крысиная кровь, а не человеческая? А булку оставил бедняга вьетнамец. Он, говорят, здесь и не такие чудеса вытворял!
Дальше он действовал самостоятельно. Булку выбросил, а на ее место положил свежий мякиш с отравой. Тряпку убрать почему-то побрезговал. И я к ней не прикоснулся.
Ночь прошла на редкость спокойно. Никто не потревожил моего сна.
Утром я заглянул в шкаф — там ничего не изменилось. Приятель мой даже расстроился, узнав, что я не сумасшедший. И в свое оправдание пробубнил:
— Все равно мы сделали доброе дело.
Результаты «доброго дела» обнаружились в тот же вечер. Когда я пришел из института и решил проверить шкаф, мне почудился смешок моего приятеля, хотя в комнате я был один. Не придав этому значения, я открыл шкаф.