На окровавленной тряпке покоились трое крохотных крысят. Они были аккуратно положены в ряд заботливой матерью. Самой же крысы нигде не было. Оставалось только догадываться — отравились ли они молоком матери или мать бросила их, когда поняла, что отравилась.
Уснуть я не смог. Мне казалось, как только я усну, крыса вернется, чтобы отомстить, и вцепится мне в горло!
Выспался на лекциях. В общаге сразу же напросился в гости. Всю ночь пил водку. В комнату вернулся под утро. Уснул. Снился кошмар. Проснулся от собственного крика. За окном — ночь. А когда пришел из гостей, уже светало. В темноте надо мной посмеивался приятель. Включил свет. Никого. В шкафу — опять движение. Вспомнил, что мякиш с отравой выкинул вместе с тряпкой. Подойти к шкафу побоялся.
Попробовал снова уснуть. Разбудил смешок приятеля. Потом из шкафа раздался детский плач. Не крысиный, а человеческий. Так плачут новорожденные, когда их берут на руки, укутанных с головой в одеяло. Крик слабый, глухой, будто это внутри тебя самого что-то ревет беспомощно, но отчаянно.
Хотелось убежать из проклятой комнаты, но сил подняться с кровати не было. Я заболел — первое, что пришло мне в голову. И в который уже раз хихикнул приятель.
Дальше и вовсе чертовщина пошла. Что-то щелкнуло, и на стене загорелся экран. И медленно поплыли кадры кинохроники. Кадры, которых никто никогда не снимал, да и не смог бы снять.
Первый персонаж этих съемок лежал в постели с изможденным лицом полутрупа. Я сразу его узнал. Он беспрерывно кричал. Целые сутки. И не приходил в сознание. Я только видел этот крик. У меня в шкафу плакал ребенок. А у него за стеной бесновались двенадцать чудищ. Они жрали водку и трахали девок. И все же ему повезло больше других. Он успокоился в собственной постели, и старушка мать закрыла ему глаза.
Второй шел под конвоем, заложив руки за спину. Сколько раз он предсказывал себе этот путь!
Романтик и отчаянный воин, и в этот миг с его губ не сходила усмешка. Я любил его больше всех, но никто не посчитался с моей любовью. Они выстрелили ему в спину, а потом сказали: при попытке к бегству.
Третий походил на шкодливого мальчугана с фонарем под глазом. Он придумал последнюю шалость. Но она, видно, не очень нравилась ему самому. Он надул свои пухлые губы и всхлипнул один только раз. И, чтобы окончательно не разреветься, сделал прыжок. Нелепый прыжок в неизвестность. И повис между небом и землей.
Четвертый — могучий и высокий, его знал каждый ребенок, он казался всем самоуверенным типом, сильным и напористым, как рев гидравлического станка. В этот миг он был спокоен и рассудителен. Достал из коробки черный предмет, обтер его носовым платком, проверил еще раз, как он устроен внутри. И лишь тогда приложил к виску прохладный металл, как прикладывают компресс, чтобы унять боль.
Пятый снова лежал. Его накануне побили. Он плохо работал. Он уже не чувствовал боли. Только холод. Он улыбался в седую бородку и что-то шептал сам себе. Его воробьиное тело почти неприметно под старой телогрейкой с клочьями ваты на этой широкой скамье. Барак пуст. Все ушли на работу. Он затих, но глаз не закрыл и улыбку оставил.
Шестой была женщина. Некрасивая и неуклюжая. Я всегда удивлялся, как в нее влюблялись мужчины. Она стояла возле сарая и гладила кошку. В руке бельевая веревка. В глазах — растерянность. Кошка убежала. Она глядела ей вслед непонимающим, почти молящим взглядом. Белье осталось в кадке. Женщина вошла в сарай и захлопнула дверь.
Я метался в своей кровати. Я не хотел такого кино. «Это болезнь», — успокаивал я себя и сжимал руками голову, как сжимают арбуз, чтоб услышать треск. Но трещал невидимый кинопроектор и плакал ребенок в шкафу.
И вот экран погас. Я облегченно вздохнул. Отворилась дверь. Вошли двое. Мужчина и женщина. Она все время висла у него на шее. Он шутил. Она смеялась. Они начали раздеваться. Они сошли с ума! Они легли в мою кровать!..
Захудалый «москвичонок» Истомина давно уже стоял перед крыльцом общежития, а Балуев не решался прервать рассказ седобородого. Он только прошептал:
— Мистика…
— Никакая не мистика, — возразил Женя, — фантазия воспаленного мозга. Меня хватились после того, как я два дня не посещал лекций. Когда открыли проклятую комнату, я лежал на полу в тамбуре с молотком в руке. Я всадил около ста гвоздей в дверь стенного шкафа…
Маша Конягина оказалась крупной девицей в очках, с высокомерным взглядом опытной волчицы.