Маша закрыла ладонями лицо и разревелась. Геннадий сразу остыл. Вспомнил, что перед ним женщина. Вытащил пачку сигарет. Закурил. Она продолжала всхлипывать. Желваки на его скулах постепенно успокоились.
— Ладно, кончай! — приказал он ей уже не так грубо.
Она постаралась замолчать, но у нее ничего не получилось. Гена понимал, что уже получил власть над нею. Друзья ей не помогли. Более того, оставили ему на растерзание. Она замерзла без пальто — вся дрожит. Его тоже пронизывает холод, но расслабляться нельзя. Нельзя сейчас давать поблажку ни ей, ни себе!
— Этот крашеный и есть твой друг?
Она кивнула.
— Как ты сумела навести их на меня?
— Илья сидел у меня в комнате, когда ты приехал в общежитие. Они все время ехали за нами.
— На кого они работают?
— Не знаю.
— Врешь!
— Честное слово, не знаю! — Она опять заревела.
— Ну-ну, хватит! — потряс он ее за плечи. — Где он живет — адрес, телефон.
— Я не могу! Они убьют меня! Делай со мной что хочешь! Можешь трахнуть меня! Но не проси этого!
— Ты решила легко отделаться, крошка! Пусть твой друг тебя трахает! Мне нужен адрес и телефон!
— Нет!
Он снова смазал ей по лицу.
— Адрес и телефон — быстро!
На этот раз он не стал ее успокаивать, а, как заправский грабитель, дернул с плеча Маши сумку, так что отлетел ремешок. Раскопал в ней записную книжку и на букву «Ж» нашел то, что ему нужно. Здесь был не только московский, но и домашний телефон и адрес Ильи Желудкова. Он вырвал страничку и спрятал ее в карман брюк.
— Так будет лучше и для тебя, и для меня.
— Он меня убьет, — обреченно прошептала Конягина.
— Не надо драматизировать, девочка. Такие, как он, убивают только по заданию. Лишний раз доставишь ему удовольствие — вот и вся трагедия. Он протянул ей номерок из гардероба. — Иди оденься. И чтоб я тебя больше не видел!
Он заглянул в скомканную страничку из Машиного блокнота уже в квартире Истомина. Заглянул и сразу все понял. Там был указан адрес и телефон фирмы, которая работает под «крышей» Стародубцева. В Москве у этой фирмы было свое представительство.
— Я каждые полчаса звоню в Митино, — сообщил Истомин. — Телефон не отвечает. А у тебя как дела?
— Да так, — неопределенно ответил Гена. — Кое-что удалось раскопать, да все не то. — Он смертельно устал и прилег на диван.
Седобородый развалился в кресле у Балуева в изголовье, он пошуршал газетой, повздыхал над чем-то, а потом сказал:
— В принципе, я этого друга из Митина могу поймать в институте. Он хоть и заочник, но, говорят, семинары посещает исправно.
— Жень, ты чего так хлопочешь? — не открывая глаз, спросил Гена. — Расскажи лучше про комнату в общаге. Ты остался там жить, когда забил дверь?
— Господь с тобой! Я не только оттуда — вообще из общаги ушел!
— Снял комнату? Или в гостинице жил?
— На гостиницу у меня денег не хватило бы. А комнату снять хотел. Обратился к той самой драматургессе — помоги, мол, найти поприличней и подешевле. А она мне — живи у меня. Дешевле не найдешь! А насчет поприличней — тебе видней! Квартира ей в наследство досталась от бабки. С родителями она не очень контачила, мужем еще не обзавелась.
— Ты согласился?
— Как видишь! Пожил до конца сессии. А потом и домой расхотелось ехать. Потом институт закончил. Издал несколько книжек. Вот так и живу. И не понимаю, то ли в самом деле мне счастье привалило… А может, все еще в той комнате лежу и это мне снится, после того как дверь заколотил?
— Да вроде не снится, — предположил Геннадий. — Иначе какого черта я затесался в твой сон?
— Эх, Гена, все на этом свете не зря. У каждого события своя мотивировка. Как в пьесе.
— Где же мотивировка того, что я тебе на голову свалился?
Он погладил свою роскошную бороду. Так, наверно, перед тем, как изречь истину, поступали мудрецы.
— Вот ты спрашиваешь: зачем хлопочу? А мне Кристина вчера позвонила — и я хожу сам не свой. Кулибина я почти не знал. Встречал раньше в клубе при университете. Лица совсем не помню. Не в этом дело. Даже не в том, талантлив он был или нет. Просто встала опять передо мной комната в общаге с этой жуткой «кинохроникой». Так уж оно устроено — поэты гибнут во все эпохи, отравляются первыми, как те молочные крысята в стенном шкафу. Чем больше в обществе отравы, тем выше смертность среди поэтов…
Он сам не заметил, как уснул под убаюкивающие речи мудреца. Проспал чуть больше часа и ничего не видел во сне, кроме пустоты.
Его разбудил запах блинов, которые пекла на кухне молодая жена мудреца. Истомин читал вслух своей драматургессе какие-то мемуары — развлекал ее.