— У тебя сильно изменились вкусы, — заметила Светлана. — Прямо как у тех стиляг в саду Мандельштама, которых больше не прельщает рок-н-ролл.
— Представляешь, у меня в коллекции нет ни одного альбома «Слейда», — то ли похвастался он, то ли произнес с горечью.
Лютни и мандолины наводили на воспоминания. Помимо своей воли она думала об Андрее. Вот уж кто до конца жизни не изменил увлечению молодости. В его рукописи она нашла несколько переводов «слейдовских» песен, датированных последним годом. «Нет, как ни крути, Андрей навсегда останется молодым!»
Она не пожалела, что приехала к нему, хоть поначалу и ругала себя за малодушие. Иногда ей было с ним уютно. Он уговорил ее не бросать магазин, то есть не бросать его.
Светлана поклялась, что у нее ничего не было с Балуевым. Он сделал вид, что поверил. Однако дальше поцелуев дело не шло.
— Ты все еще болен? — осторожно поинтересовалась она.
Он только кивнул в ответ.
— Ты не хочешь мне рассказать, что это за болезнь?
Он нерешительно помотал головой.
— Я могу тебе помочь! Уверяю тебя!
Он еще с минуту раздумывал, поглаживая утомленную бульдожку, потом решился:
— Только не смейся. У меня не стоит…
Она тут же залилась звонким смехом, наплевав на предупреждение.
— Это серьезно? В твоем-то возрасте? Пойдем примем душ!
Она старалась изо всех сил. Делала все, что умела. А она умела многое. Мужчины всегда называли ее искусной и неподражаемой.
Светлана вымоталась окончательно. Он обнял ее за мокрые плечи, поцеловал в шею и махнул рукой.
— Хватит! Это все бесполезно.
И тут она вдруг поняла, что не первая пытается поднять его мужской престиж. Были, видно, искусницы и покруче!
— Тебе надо обратиться к психиатру, — пролепетала она чуть онемевшими от усердия губами и почти онемевшим языком. — Или еще лучше — к психоаналитику. Я могу найти…
— Не вздумай! — закричал он.
— Это у тебя нервное. Как ты не понимаешь!
— К черту этих врачей! — то ли засмеялся, то ли зарыдал Дима, обтираясь полотенцем и натягивая трусы.
Так они всю ночь забавлялись средневековой музыкой, коктейлями и Чушкой. Только под утро Стародубцев вспомнил:
— Что ты там, в ресторане, темнила насчет третьего, который действует?
— У Мишкольца в Лондоне убили курьера, — сообщила она.
Ее еще в ресторане подмывало посмотреть на его реакцию. Реакция была неожиданной. Руки опять затряслись. Голос задрожал:
— Ты знаешь подробности?
Она рассказала то, что знала со слов Геннадия.
— А ты профессионально шпионишь, — как-то по-стариковски улыбнулся Дима. Потом вдруг закрыл глаза и весь затрясся. — Светка! Мне страшно!
Он уснул, когда начало светать. В ее объятиях. С застывшей, как у младенца, слезой на щеке.
Бен Льюис встретил его во всеоружии — с оформленной документацией на вывоз тела и бутылкой русской водки. Он долгое время жил в России и предпочитал водку джину и скотчу.
Бен мало походил на стереотипного англичанина, хоть и имел продолговатое лицо с маленькими, но выразительными светлыми глазками под белесыми ресницами и тонкую складку почти не улыбающегося рта.
Бен не был снобом, как многие его соотечественники. Москва отучила Бена от пунктуальности. Он мог опоздать на ленч, к великому ужасу родственников и друзей, на целый час! Он вел себя запросто с людьми любого ранга.
С Геной они столкнулись случайно в одном из музеев русской провинции. Бен работал журналистом, но имел диплом искусствоведа. Они сошлись на любви к художникам группы «Мир искусства».
Приезжая в Москву, Балуев непременно навещал друга и коллегу. Иногда к ним присоединялся Мишкольц.
— Какое шастье имет такой коллекшен! — восторгался их приобретениями Бен.
Но целиком увидеть коллекцию Мишкольца ему так и не довелось.
Вскоре он вернулся в Лондон. Они стали видеться чаще. Гена работал в то время курьером и приезжал каждый месяц. Останавливался, однако, в гостинице, чтобы не злоупотреблять гостеприимством друга.
Потом появились другие курьеры, но связи с Беном он не терял. Иногда звонил, иногда приезжал в Лондон.
Они не виделись больше года. Бен обнял старого приятеля, сообщил, что есть водка, взял такси и отвез к себе домой.
— У этот раз нэ отуэртишься! Будэшь жит у мэня! — Это звучало как приказ.