— Она наслала какое-то заклятие? Ведьмину печать? Запечатала часть своей души в земле? Что она сделала? — Видар осыпает вопросами принца, опасно надвигаясь на него.
Тьма вокруг сгущается.
— Вы вроде все, нахрен, умные здесь, — Кас хрипло смеётся. — А главного так и не просекли, да? Не просекли.
— Паскаль…
С каждым угрожающим шагом короля, комната погружается во мрак.
— Что она сделала? — напряжённо повторяет Себастьян.
— Вы думали, что в тот день, когда она напала на меня — она тряслась в моих объятиях и сдерживала гнев и ярость? Земля тогда задрожала, это чувствовали все. — Слушая Паскаля, Изекиль напряжённо закусывает щеку, чувствуя привкус крови. — Она действительно злилась, о, даже нет, она была в ярости, а я знаю её в ярости, я, чтобы вы понимали, жил с ней подольше вашего. Но она не сдерживала её.
— К чему ты клонишь? — брови Файялла так сдвинулись, что образовали глубокую складку на переносице.
— К тому, что она хотела убить меня. Мы с Брайтоном провинились перед ней. Сильно. И заслужили расправы. Но она не смогла. Как-то так произошло, что между нами и нашим убийством, Эффи-Лу всегда выбирала нас. А ярость и ненависть всегда превращались в слёзы.
Второй гром тишиныприходится на пол. Нагнетающий мрак застывает вместе с Видаром, оставляя его в полутьме.
— Но… как? Как может плакать та, у кого нет сердца? — тихо произносит Себастьян, но трещины в полу слышат лишь его отчаянное: «Нет-нет-нет, не может быть! Это невозможно!»
— Да вы хреновы идиоты! Мы всехреновы идиоты, потому что она обманула нас, как грёбанных детей! А мы поверили ей! Весь мир поверил ей! — яростный крик срывается с губ Паскаля, он с силой ударяет по дверце шкафа, проламывая её.
Темнота резко растворяется.
Кадык Видара дёргается.
«Невозможно. Нет. Невозможно вытерпеть столько боли!»
Он медленно прикрывает глаза, наконец, чувствуя собственное сердце и его агонию дрожи. Ужасающие картинки царапают веки изнутри.
Вот она лежит на полу подземелья, уверяя, что скоро придёт, потому что ей надо почувствовать человечность. Ложь.
Вот она с пеной у рта доказывает всем, что у неё нет сердца. Грязная ложь.
Вот он видит её на стороне Энзо с зашитым ртом и ожогами, и она позволяет себе только демонову секунду боли, прежде чем берёт себя в руки и снова доказывает, что готова сражаться. Ложь. Ложь. Одна сплошная ложь.
Солнечное сплетение до одури стягивает, но оно не способно передать всей той боли, что пришлось пережить ей на протяжении огромного количества лет. Его раскаяние не сравнится сеёболью. Никогда. Ему нет прощения. Ему ничего не удастся вернуть. Он потерял её в тот момент, когда занёс плеть. Когда решил, что лучший вариант, чтобы отдалиться — причинить боль, которую она не чувствует. Когда самолично окрестил оружием. Своей вещью.
И кажется, что он слышит треск собственных скул. Хочется исчезнуть, раствориться, хоть что-то, чтобы не тонуть в безграничном чувстве вины.
— А сказать тебе то, что уже знают они? — Паскаль сейчас был похож на сумасшедшего, что с зубочисткой пошёл на вооружённого до зубов солдата.
В ответ Видар лишь сжимает губы. Он не уверен, что хочет слышать ещё хоть что-то.
Паскаль выпрямляется и засовывает руки в карманы.
— Ты только, нахрен, представь: она — твоя родственная душа.
Третий гром тишиныбьёт в потолок, осыпая бетонные крошки на плечи Видара. Зубочистка находит ахиллесову пяту. Сердце в груди осыпается прахом на органы.
— Нет.
Нет. Не может быть. Но почему тогда сердце не подаёт признаков жизни? Почему умер он? Почему в подушечках пальцев собралось столько электричества, что способно убить напряжением всё Пятитэррье?
— Ты знаешь, что это так. Чувствуешь, как и она, — Паскаль проводит ладонью по лицу. — Я видел и вижу ваши ауры. Они одинаковы. Я понял это, когда увидел вас вместе. Ваши ауры истощались, зияли огромными дырами, это могло привести, да, нахрен… это приводило к вашей смерти. На тебя, признаться, мне всё равно, но… Я не мог смотреть, как умирает моя сестра. И я…
— Ты, мать твою, переплёл ауры, — лицо Видара превратилось в напряжённую маску.
— А мой брат затуманил вам разум. Мы делали это каждый раз, когда видели вас, — Паскаль приваливается спиной к целой дверце шкафа. — Мы удерживали вас от безумия и смерти.
— Эта боль, это…
— Да, — кивает Кас, потому что продолжать Видару не стоит. Он оглядывает всех ледяным взглядом. — Чем больше ваши души насыщались друг другом, тем сильнее реагировали на прикосновения кдругим. Видимо, сейчас был твой предел. Если бы тот, кто возомнил себя тобой, решил довести дело до конца — ты бы умер.
— Я не могу умереть, — хриплый смех срывается с губ Видара.
В глазах пылают огни безумства.
— Видар… — начинает Изекиль. — Метка… Она… горела изнутри, пока тебе было больно. Ты снова держал контроль… Ты позволял Метке питаться собой, потому…
Но Видар прикрывает глаза, не желая дослушивать Изи. Он знал, что виновника боли нет — вернее, он никогда бы не позволил сорвать свою агонию на Эсфирь.
— Утро открытий! — Паскаль хлопает в ладоши, а затем потирает шею.
Видар касается ладонью Метки, что ещё была теплее, чем остальное тело. Он обессиленно садится на кровать.
— Ты утверждаешь, что Эсфирь Лунарель Рихард — Верховная ведьма Тринадцати Воронов, без пяти минут Королева Истинного Гнева, моя жена — является моей родственной душой? Всё это время?
— Сюрприз, — усмехается Паскаль.
Себастьян шумно выдыхает, усаживаясь в кресло за рабочим столом. Изекиль опирается на стену, а Файялл лишь кивает головой.
— Она знает? — Видар снова не узнаёт своего голоса.
Пустой взгляд упирается в тумбочку у изголовья. На ней лежала впечатляющих размеров книга из его библиотеки. Изумрудно-золотой переплёт казался чужеродным комнате ведьмы. На обложке строгими буквами выводилось название: «Заклятия сердца. Том третий».
— Мне не говорила, — натянуто отвечает Паскаль, проследив за взглядом Видара. — Но всё указывает на то.
— Она искала Старожилов, ведь так? — внезапно спрашивает Фай.
Изекиль посылает брату уничтожающий взгляд:
— Ты же не подозреваешь, что она хотела узнать, как избавиться от великого дара?
В комнате становится так тихо, что усмешка Видара знаменует собой конец света.
— Если моя жена этого хочет, значит, её желание нужно уважать. Мы вернём её домой целой и невредимой и подумаем над тем, как разорвать связь.
Все не сразу понимают, что слова принадлежат Видару. Он всё так же сидел, в пол оборота, блуждая пустым взглядом по корешку книги.
Внутри него зияло блестящее ничего.
— Видар… — Изекиль хочет вразумить друга, но тот лишь с трудом поднимает ладонь.
Если бы он перевёл на неё взгляд — она бы поняла, что его сердце разлетелось на осколки, а острые грани глубоко засели в кости и плоть.
Видар медленно вдыхает, а затем, мысленно сосчитав до шести, выдыхает. Он ведьзнал, что она любила его. Он коснулся души. Он знал, чтоона любила… И хотела избавиться от этого чувства. Она никогда не хотела быть его. Большинство их столкновений — чёткая работа Паскаля и Брайтона, а затем… затем душа тянула к ней, пока она… пыталась убежать. Всё это время. Она не допускала мысли о том, чтобы рассказать ему, чтобы… попробовать быть не порознь, а… вместе, рядом друг с другом, как вчера, на том демоновом балконе, где, как ему казалось, он обрёл надежду.
Всё встаёт на свои места. Её резкие выходки, колкие слова, разжигание ненависти к самой себе — всё стремительно летело к одному результату — чтобы отдалиться, выгадать время и разорвать связь.
Тишина снова разбивается его усмешкой. А затем едкий смех слетает с губ. Демон, он так хотел её во всех смыслах, что даже не подумал о том, какую выгоду мог выручить с родственной связи, обретя бесконечный заряд силы.
— Брат? — Себастьян поднимается с кресла, но Видар тоже поднимается на ноги.
— Наведаемся к Румпелю, — его голос становится таким ледяным, что Изекиль немного щурится.