Уголки губ Видара дёргаются против его воли. До чего же она всё-таки забавна в изумительных попытках быть независимой и стервозной.
— Полагаю, ты без ответов.
— Ладно, хорошо. Я искала Старожилов. — Подкусывает губу Эсфирь, наблюдая за тем, как брови Видара дёргаются. — Теперь ты.
— Я могу придавать душам только одну форму, ту, которую ты видела сейчас. Чем больше душ, тем эпичнее смотрится, — хмыкает Видар, всё ещё думая о цели её визита.
— Про Старожилов я тебе всё равно не отвечу, выбери другой вопрос, — Эффи скрещивает руки на груди, оглядывая его камзол.
Она недовольно щурит нос, а затем едва ли шевелит губами и щелкает пальцами — светящихся пятен как не бывало.
— Решила так задобрить меня? — усмехается король. — Какая ты бываешь покладистая, когда тебе что-то нужно… Почему ты первая не убила его?
— Люблю, когда перед смертью умирающий видит шоу, — опасно дёргает уголком губы она. — Я думала, мой почерк тебе знаком. Что потом делаешь с душами?
— Подпитываю ими Тэрру. Я уже говорил, что мы не пользуемся тёмной магией. Лишь магией душ. Взболтнёшь кому-нибудь — посинеешь, — обыденно добавляет Видар, разворачиваясь в сторону лагеря.
— И только? Подпитываешь только Тэрру?
Эсфирь нагоняет его, подстраиваясь под быстрый шаг. Демонов король будто бы и не замечал поваленных деревьев и кустов, двигаясь так грациозно, словно исполнял альвийский вальс.
— Я — Целитель, инсанис. Души подпитывают меня, я — Тэрру. Без меня она погибнет. Двигайся быстрее.
— Мне нужны Отшельники, — упрямо заявляет Эффи.
В ответ лицо Видара озаряет очередная усмешка.
Вокруг него светились деревья, создавая ему ещё более зловещий облик, ещё более… притягательный. Яркие глаза выделялись на фоне всеобщей красноты, на линию скул падала тень, делая их в разы острее. Эсфирь изо всех сил старалась остановить частое дыхание и биение сердца. Всё снова катилось к демону. Её душа требовала его. Целиком. Полностью. Немедленно. Наплевав на разум, примирившись с сердцем. В этой войне у Эсфирь остался лишь один помощник. Разум. Но и тот постепенно сдавался.
— Вернёмся в Халльфэйр, я лично тебя проведу к ним.
— Какая честь, — недовольно фыркает она.
— Прикажу кому-нибудь тебя отвести, — устало закатывает глаза Видар.
Честно старался смотреть куда угодно, только не на неё. Но оголённая шея служит магнитом, от неё просто невозможно отодрать взгляда.
Стоило ведьме уйти из лагеря — он почти сразу сорвался следом. И плевать на свою же тактику, особенно, когда в любой момент, можно обрушиться на Третью Тэрру страшной войной.
Но она… Она была достойна любой из войн. В свете деревьев бледная кожа казалась ещё нежнее обычного. Смотря на оголённые участки тела, он чувствовал на своих губах привкус акации. Лучше бы у этого никчёмного Охотника получилось обездвижить её!
— У тебя скоро важная миссия. Я приказываю вернуться со мной, — голос становится тихим и угрожающим, стараясь погасить внезапно разгоревшуюся страсть.
Он недовольно дёргает носом, понимая, что сам загубил её важную миссию на корню, явившись следом. Видар жёстко стискивает зубы.
По коже Эсфирь бегут мурашки. Далеко не от страха. Она видела его внутреннюю борьбу насквозь и что-то ей подсказывало упасть прямиком в королевские объятия.
— Как прикажете, Мой Король…
Губы Эсфирь изгибаются в усмешке, но тон. Демонов обольстительный тон, что служит ядерной бомбой в мозгу.
Видар резко сокращает расстояние, грубо прижимая ведьму сначала к себе, а затем к дереву.
Он целует её. Неистово. Яростно. Заперев разум где-то в глубине черепной коробки. Только он. Только она. Только демонов Огненный лес, что сохранит ещё одну тайну в ярких неоновых красках.
Её камзол в несколько секунд становится светящимся от пыльцы, а вслед за ним — и его ладони, что самозабвенно наслаждались каждым изгибом хрупкого тела.
— Мы снова совершаем ошибку, — шепчет Эсфирь сквозь горячие поцелуи.
— Ты действительно так думаешь?
Видар укладывает ладонь на её левую щёку, оставляя яркие отпечатки пыльцы на коже.
— Ты ненавидишь меня.
Она старается изо всех сил уцепиться за рассудок.
— А ты меня… — король тяжело дышит, зачарованно изучая глубокий взгляд ведьмы. — Видишь, общее у нас определенно есть.
Эсфирь облизывает пересохшие губы, тут же чувствуя на них страстный поцелуй. Она прижимается к его телу так, словно он — единственное, искренне любящее её существо во всех мирах. Единственное пристанище души.
Её холодные пальцы скользят по пуговицам камзола, а затем и вовсе ныряют под шёлковую рубашку, очерчивая рельеф напряженных мышц. Видар чуть улыбается, целуя девушку под скулу, мучительно медленно переходя на шею, срывая с манящих губ сладостный стон.
Ведьма окончательно поддаётся зову души.
— Куда нас перенести? — с придыханием произносит Эффи, чувствуя его губы на мочке уха.
— Смотря, какое небо нравится тебе больше, — неоднозначно шепчет король, кусая за мочку.
Альвийское. Она снова выбирает альвийское небо. Но об этом узнает лишь утром, когда заметит в его и своей спальне два разных небосвода. Когда поймёт, что он — тот, кого стоит благодарить за частичку дома в чужой Тэрре.
Сейчас же — всё неважно. Их камзолы валяются рядом с кроватью одним изумрудным пятном. Видару казалось, что рядом с ней он насыщается какой-то странной силой, да такой, что собственная душа разрастается до критических размеров, способная насытить его небывалым могуществом.
Он отрывается от неё, смотря в разноцветные глаза. Если так выглядит смерть, то он собственноручно вложит альвийскую сталь в ладонь.
У Эсфирь перехватывает дыхание, а органы сжимаются от страха, что он сейчас уйдёт. Не уходит. Освобождает её от чёрной рубашки, одновременно целуя каждый участочек кожи, безумно медленно спускаясь к низу живота.
— Скажи это, — он поднимает глаза, ловя её затуманенный взгляд.
— Мой Король… — полустон срывается с губ, когда он снимает галифе, целуя бедренную косточку, опускаясь всё ниже, ниже, ниже.
Тонкая рука зажимает в кулак чёрные волосы, а сама она прогибается в спине, ведомая диким желанием ощущения его. Рядом. Каждую секунду.
От желания из глаз сыпались те самые альвийские звёзды. Она нащупывает его щёку, чуть поднимая голову. Пронзительный взгляд сапфировых радужек заставляет потянуть его на себя. И он повинуется. Исполняет любую просьбу. Целует её, жадным зверем. Позволяет ей помочь освободиться от лишней одежды.
Видар резко вжимается в неё, срывая стон, что опаляет губы огнём. Смотрит на раскрасневшиеся щёчки, обольстительно улыбаясь. Такая миниатюрная, совсем иная, нежели в любую из их перепалок. Лёгкий румянец отпечатывается на остервенело рвущемся сердце. Он чувствует, что она только его. По праву его. И от этого чувства срывает все предохранители.
Никто не смеет её касаться так, как касается он. Никто не смеет смотреть на неё так, как смотрит он. Никто не имеет права на неё, кроме него. Только он. В любой из их жизней. Только он.
Эсфирь обнимает торс ногами, ещё сильнее притягивая к себе, отчего с губ Видара срывается рык.
— Инсанис…
Она аккуратно пальчиком поглаживает верхнюю губу, а затем проводит по верхнему ряду зубов, упираясь в один из клыков.
— Острые…
Её сбитое дыхание, игривый тон, демонический взгляд — всё, что нужно ему. Видар беззвучно смеётся, прикусывая фалангу пальца, двигаясь ещё быстрее.
Эта улыбка альвийского озорного юнца, не короля, принадлежала ей — ведьме. Каждая ямочка её — малварки. Хриплый стон — восхищение Верховной, лучшей советницей, родственной душой, его инсанис. Он принадлежал ей всем естеством, каждым тайным желанием и помыслом. И как бы Эсфирь не старалась избегать короля, как бы не старалась игнорировать остервенелое сердце, каждый раз она в тайне мечтала об его руках, об этом сбитом дыхании, о дурманящих властных поцелуях, о самовлюблённом тоне, о демонах, что тонули на дне зрачков, когда он смотрел на неё.