— Эффи-Лу, как ты? — тихий холодный голос Брайтона разнёсся по покоям ведьмы, словно кто-то расколол ледник.
Он, с видом провинившегося щенка, стоял в дверях.
Действительно, как она? Переполненная эмоциями. Подавленная, как физической, так и душевной болью. Почти не живая. Наблюдающая один и тот же сон снова и снова, на протяжении нескольких дней. Цепляющаяся за нарисованное небо над головой из последних сил, слушающая каждую ночь, сквозь кошмар, мотив родной колыбельной с надеждой, что проснётся дома. Её тело и душу лечили и восстанавливали, но сердце нет… Никому не было до него дела, потому что никто не знал об его существовании.
— Будто я снова маленькая беспомощная девочка, что бежит по льду, — хмыкает в ответ Эсфирь. — То бишь, со мной всё хорошо, братец. Планирую сегодня проводить тебя и навестить короля.
Они вернулись победителями около четырёх дней назад. Сейчас жалостливыми глазами на неё смотрел не просто Король Пятой Тэрры. Теперь он прибрал к своим рукам ровно половину Третьей. Два короля произвели раздел в тот же вечер. Как Видар и обещал, он практически не тронул население. Пострадали лишь те, кто были не согласны с его властью или присягали военной службой прошлому королю.
Эсфирь слабо усмехается. Или имели честь быть Верховной.
То, что произошло на поле боя — слишком быстро стёрлось из зоны внимания Видара. Он ни разу не справился ни о здоровье Советницы, ни о самочувствии, ни о желании убить его. Просто растворился в собственном замке, не принуждая даже к общему столу. Будто бы обесценил всё то, что она сделала ради него. Выбросил поломанную игрушку.
Но Эсфирь ещё помнила адскую физическую боль от пыток, от терновых нитей, как выла её душа; помнила, как тяжело было моргать на том поле, не то чтобы стоять; помнила, как сложно ей далось окутать огнём огромный участок; чувствовала каждую ведьму, что загубила собственной рукой. Она должна была защищать их, а не давать на растерзание королю-кукловоду. Самовлюблённому индюку, что каждую ночь являлся во сне и ни разу в реальности, чтобы извиниться за то, что не поставил в известность о планах, поблагодарить за службу или просто-напросто ещё раз получить по лицу.
Чаще всего приходили его Поверенные. И если порывы Себастьяна ещё хоть как-то объяснялись его характером — тот и извинялся, и взахлёб рассказывал о состоянии дел, и порывался вытащить её в сад, чтобы развеяться, то близнецы, что частенько приходили с ним — стали для Эсфирь открытием. Файялл справлялся о самочувствии и нежелании выходить из покоев, восхищался её стойкостью и выносливостью в сражении, а Изекиль… старалась не грубить. А если и порывалась, то Файялл тут же осекал. Эсфирь даже прониклась великаном. Это не было началом дружбы. Эсфирь знала, что дружба, как и любовь, не должна начинаться с жалости, а потому фокусировалась лишь на Себастьяне.
Ей не хватало только Паскаля, которого Король Пятой Тэрры отправил домой вместе с армией. Сам же Брайтон планировал отбыть сегодня.
— Ты уверенна, что всё хорошо? Выглядишь очень уставшей… Душа больше не болит?
— Брайтон, ты каждый день задаёшь мне одни и те же вопросы. Прекрати, — Эсфирь растягивает губы в слабой улыбке, а затем слегка щёлкает пальцами.
Шёлк чёрного платья струится по её телу, стирая домашний камзол в пыль.
— Что хочешь узнать у него?
Брайтон делает несмелые шаги в глубь комнаты, к клетке с фамильяром.
— Всё, что не можешь рассказать мне ты, по понятным нам причинам, — хмыкает она, опираясь спиной на балконную арку. В уголках глаз блестят слёзы. Она поспешно отворачивается в сторону, стараясь не показать их брату. — Знаешь, как меня это выводит из себя! Вы все что-то, да знаете. И демон бы с этими Поверенными, но вы. Вы мои братья… Нет, я понимаю! Я понимаю, в каком мы положении. Я знаю, что должна была убить свою семью, превратиться в холодный безэмоциональный кусок глыбы, испотрошить вас, чтобы моё сердце не разрывалось так, как сейчас! Я это знаю! Но мне всё равно больно, Нот. Очень больно…
Эсфирь прислоняется затылком к стене, подставляя лицо солнечным лучам, чтобы оно поскорее иссушило солёные дорожки.
«Устала… Демон, как я устала… Пусть всё горит адским пламенем!»
— Эффи-Лу… — слова комом встают в горле.
Он не знал, как признаться, что понимает её как никто другой. Более того, он боялся признаться, чтопредал её.
— Мне иногда кажется, что у меня душа на части рвётся, — признаётся она. — А иногда, будто сердце крошится…
— Иди сюда, — единственное, что он может произнести.
Эсфирь падает в его объятия. Чувствует, как по-отечески он приглаживает кудрявые волосы, как касается подбородком затылка, покачиваясь в такт ветвям плакучей ивы за балконом. Она чувствует, как тонет в собственной любви к нему.
— Эффи… Возможно, сегодня ты услышишь от короля много грязи. Поверь, я не мог поступить иначе. Я не могне примкнуть к нему. Не мог пойти против своей сестры. Прости меня, — едва выдыхает Брайтон, чувствуя, как хрупкая статуэтка в его руках содрогается. — Если бы я только мог — я бы забрал твою боль себе…
Он прикрывает глаза, но не проходит и нескольких секунд, как резко раскрывает их.
Брайтон аккуратно отнимает от себя сестру, внимательно заглядывая в потрескавшиеся разноцветные радужки, будто старается найти в глазах былое равнодушие и холодную могильную землю.
— Ты сейчас сказала, что чувствуешь?
Боль. Она говорила про боль. Она всё время говорила про боль.
Эсфирь кажется, что его кожа стала цветом под стать малварскому снегу. Одинокая слеза, единственная, что она позволяет себе, проделывает дорожку от уголка глаза к губе.
Брайтон смотрит на слезу с таким видом, будто его предали. Будто это его сердце вырвали и раскрошили. Он плотно сжимает губы в тонкую полосу. Видимо, лгать — это их семейная черта.
— Нот…
— То, что я сейчас слышу… — он, сам не зная почему, переходит на едва слышный шёпот. — Это немагия замещения? Это… Всё это время…
Она не в силах ответить, слёзы-предатели начали нещадно душить каждую зарождающуюся букву. Лишь кивает, стараясь параллельно набрать в лёгкие побольше воздуха.
Брайтона будто скидывают с треклятого балкона прямиком в озеро с гирями, привязанными к ногам. Она всегда кричала на каждом углу, что распрощалась со своим сердцем ещё в Пандемониуме. Она не проявляла ни единой эмоции. А усмешки, сарказм и ирония — слыли лишь маской отсутствия чувств. Все улыбки — механические. Взгляды — потухшие, пустые, измёрзшие.
Когда она брала с него слово, что Брайтон найдёт её сердце в случае непригодности, она уверяла, что со временем расскажет, где прячет его.
Он резко фокусирует взгляд на разноцветных глазах. Эсфирь обвела вокруг пальца всех. И самых родных, и врагов. Вот почему тогда, перед отбытием в Халльфэйр, она хотела сбежать тайком. Вот почему не истребила свою семью и не отреклась от неё. Вот почему она больше не могла носить всё в себе.
— Моё сердце — было последней памятью о родителях. Оно хранило чувства к вам. Я не смогла, Нот. Я не смогла избавиться от него. Я не думала, что мне будеттакбольно. Но сейчас — оно само просится наружу… Мне больно, Нот…Мне очень больно.
— Моя маленькая Льдинка, — Брайтон снова обнимает сестру, слыша, как из её груди вырывается отчаянный всхлип. — Тише… тише… Я рядом, слышишь? Я всегда буду рядом с тобой, чтобы не случилось. Всегда. Ты, я и Кас, помнишь? Ты. Я. Кас.
— Нот… прошу тебя, не говори Касу… Он же… Он…Он не ты… Он не будет слушать… Он…
— Разнесёт здесь всё к Хаосу? И будет прав, — напряжённо фыркает Нот.
Он позволяет себе расслабится только тогда, когда слышит смешливый тон в ответ:
— Да. Всё снегом запорошит…
— Знаешь, что? — Брайтон берёт сестру за предплечья, снова вглядываясь в её глаза.
— Что?
— Он практически напал на Видара, когда тебя забрали, — его губы растягиваются в заговорщицкой улыбке.
— Ты его не остановил? — зрачки Эсфирь расширяются в удивлении.