Он осматривает её с головы до пят оценивающим взглядом. Эсфирь источала силу, как и говорили его недавние гостьи — Дочери Ночи.
— Я полагаю, что за разговор с тобой нужно заплатить?
— Думаешь, что можешь потянуть мою плату? Присядешь?
Старожил медленно расхаживал вдоль дальнего окна. Эсфирь послушно садится на диванчик, не сводя взгляда со старика. Ей стоило бы сконцентрироваться и почувствовать, как он напряжён, но ведьма видела лишь недовольство и хмурость альва.
— Что нужно? Золото? Ведьмы?… Защита? — перечисляет Эсфирь, замечая, как Румпельштильцхен останавливается, сверкая хитрым взглядом.
— Когда придёт время, ты воздашь мне сполна? Пойдёшь на такую сделку? Тебе же нечего терять?
Эсфирь медленно облизывает губы, подкусывая левую щёку изнутри. Она аккуратно переводит взгляд на стену, за которой, по её расчётам, находился Видар. Что может попросить старик, у которого есть всё? Деньги, власть, юных извивающихся ведьм? Эсфирь может дать ему всё, что он пожелает.
«Глупо утверждать, что можешь дать ему всё. Он знает это, Эффи. Но не один он виртуозен в лазейках, так ведь?»
Она резко переводит взгляд на альва.
— С удовольствием, — уголки губ ведьмы чуть дёргаются в лёгкой полуулыбке.
— Быть может, тогда задашь вопрос, безумная ведьма?
Эсфирь закатывает глаза. Из них двоих на грани с безумством, скорее сам альв, чем ведьма.
— Только если ты прекратишь отвечать вопросом на вопрос.
— Да будет так? — Румпельштильцхен весело подмигивает ведьме и усаживается в кресло напротив, ловко закинув худые ножки на подлокотник.
— Как разорвать родственную связь?
На домик Старожила наваливается тягостное молчание. Слышно, как на улице, фыркают лошади, а Видар похлопывает их по бокам.
Румпельштильцхен крепко сжимает губы, оглядывая ведьму потемневшим взглядом.
— Ни что не совершается без жертвы, дитя, — его голос видоизменяется. Насмешливые нотки прохиндея-старика исчезают, а вместо них появляется опасная сталь и чернота, заволакивающая сердце ведьмы. — И жертва эта — тяжёлая ноша для связанного, как гласят старейшие предания.
— Хватит сыпать загадками.
— Ты же уже достаточно знаешь? Для нашего мира всё началось с братоубийства. Каин избавился от Авеля. Шагнул прямиком в пекло. И вышел оттуда с нами. Его народом. Ошибки со временем не прощаются, безумная ведьма. Даются шансы, чтобы их исправить. Вот и нам дали шанс. Любовь вступилась. Подарила чёрным существам светлое, искреннее чувство. Но завещала, что исчезнет в тот момент, когда история повторится.
— В смысле повторится? Разве не ревнивый альв стал причиной проклятия Любви? — брови Эсфирь сводятся к переносице.
— Там действительно были и ревнивый альв, и прекрасная альвийка и даже твой маржанин. Но также был иещё один— тот, кто запустил проклятие. Умерли предназначенные не от разрыва сердца. Разрыв сердца — это сказка для таких, как ты. Старший брат маржана, узнав о родственной связи младшего решил проучить его, замыслив убийство родственной души. — С губ Эсфирь слетает едва различимый выдох. — Но младший был проворнее, догадливее и… быстрее. Он убил старшего брата, тем самым осквернив другой дар Любви — братскую любовь. Связь родственных душ практически полностью разорвалась, но не исчезла, потому что нельзя перестать любитьпо щелчку. А маржан с альвийкой любили друг друга, пусть благодаря связи, но любили. Настолько сильно, что, порвав её — любить не перестали. И казалось, наоборот, их чувства стали сильнее. Они решили сбежать. Ревнивый альв настиг их. Умертвил их и себя, поклявшись, что и после смерти будет гоняться за ними, а нагнав, терзать до изнеможения.
— Братская любовь… — Тихо шепчет Эсфирь, стараясь успокоить сердце, сорвавшееся на галоп.
Она резко поднимает глаза на Старожила, сильно сжимая ладони в кулаки. Ногти больно впиваются в ладони, словно стараясь отогнать от себя всё услышанное.
— У тебя ведь тоже два брата? До сих пор живых… — хитро щурится Румпельштильцхен. — И, должно быть, Генерал Узурпаторов знает об этом.
От осознания ведьма бледнеет. В глазах застывает самая настоящая безысходность. Освобождение её души не шло ни в одно сравнение со смертью братьев… Тем более, когда всё это и вовсе могло не сработать.
— Есть ли другой способ? — голова Эсфирь раскалывается от внезапно накатившей боли.
— А, что, думаешь, что связанныедействительно любят друг друга, чтобы удержать связь?
— Ты снова задаёшь мне вопросы, — угрожающе протягивает Эффи.
— Есть только два способа, — хмыкает Румпельштильцхен. Он резко меняет положение, делая вид, что собирается рассказать тайну Мироздания. — Оба связаны с потерей сердца.
Эсфирь пододвигается к нему.
— Оба весьма сомнительных. Поговаривают, что если изморозить два сердца до ледяного равнодушия, отказаться ото всех эмоций, радостей и улыбок, то они покроются коркой плотного льда. А когда этот самый лёд затрещит в радужках глаза, нужно лишь вырвать своё сердце и разбить его на крупные осколки на глазах своей души. А затем собрать его заново, пока лёд не растает и вернуть себе.
— Что за сказку ты мне плетёшь? — Эсфирь резко поднимается с места.
Изморозить два сердца ещё невозможнее, чем убить родного брата. На это уйдёт десятки лет… Но, что такое десятки лет по сравнению с вечностью?
— Я лишь делюсь с тобой тем, что слышал сам, разве нет? — Румпель растягивает губы в дьявольской улыбке. — Второй способ куда страннее. Нужно вырвать сердце своей родственной души, обратить его во прах. Затем вырвать собственное и поместить внутрь пары. Тогда образуется связь, сильнейшая, способная создать искусственное сердце в груди Избавляющегося.
— Но? Здесь оно так и напрашивается, — напряжённо проговаривает Эсфирь.
— Но связь при этом остаётся. Чего не сказать о памяти, того, кто запускает заклятье. Он напрочь стирает свой рассудок до чистого листа — это плата. Тогда тот, кто принял сердце Истинной пары, может довести дело до конца. Перевести энергию души во что-тоболее выгодноедля себя. Опережая тебя, снова скажу, что это вычитал в томике: «Заклятия сердца». У короля такой есть.
«Хаос, он просто издевается надо мной!» — Эсфирь прикрывает глаза, пытаясь разобраться со шквалом информации, свалившейся на неё. Было ли хоть слово правды в этом потоке?
Она переводит взгляд на улыбающегося Румпельштильцхена:
— Да и с чего тебе интересоваться родственными душами? Любовь давно покинула миры. И это я про любовь «вообще», — он неоднозначно дёргает бровью, стаскивая со спинки кресла плед и закутываясь в него.
Эсфирь же наоборот расстёгивает верхние пуговички камзола от духоты, поражающей её тело. Она, смерив Румпельштильцхена холодным взглядом, уже собирается подняться, как его старческий голос пресекает попытку.
— Дочери Ночи оставили для тебя послание. На дне кружек. Прочитай, раз уж пришла досаждать меня глупыми вопросами и сказками.
Эффи недовольно фыркает, поднимаясь с места. И это она-то рассказывает ему сказки?
Она ещё раз смеряет его взглядом, замечая, что старик изучал её с той слепой заинтересованностью, с которой наблюдают за умирающим тараканом.
— Что-то не так? — раздражённо дёргает бровью Эсфирь.
— Когда плакать будешь — пророни слезу на землю. Но только одну, не больше, иначе подпишешь себе участь, которой не хочешь. И на костёр раньше времени не спеши.
— Совсем обезумел, старик?
Но ответа на вопрос нет. Румпельштильцхен лишь возится в кресле, поудобнее укутываясь в плед, пока Эсфирь подходит к одиноко-стоящему фарфору. Остатки чаинок образовывали буквы.
Ведьма сглатывает, плотно стискивая зубы. Ржание лошадей с улицы заставляет сердце сорваться на галоп. Эффи оборачивается на Старожила, что дьявольски улыбается ей в ответ, выгибая бровь.
Он знает. Он всё знает. Он слышит, как стучит её сердце.
«Нет. Нет. Невозможно. Это невозможно! Спокойно, это лишь иллюзия от жары!»
Эсфирь возвращает взгляд на дно кружек. Дыхание перехватывает. Всего девять слов — девять дней для успокоения души.