Сначала в глазах вспыхивает яростный огонь, что способен заживо сжечь родных братьев, повинных за вмешательство в связь родственных душ. Но мысль об их убийстве порождает следующую — коварную, безмерно сладкую — убив их, она освободится от Видара. Абсолютно точно освободится, ведь их с королём сердцасвободныот любви.
«А свободны ли?» — ведьма дёргает плечами. — «Абсолютно. Так свободны, что убийство одного из братьев может стать решением её проблемы. Вернее, освобождением».
Эсфирь плотно стискивает зубы, гоня непрошенные мысли вон. Но те, пробившись в мозг, назойливой мухой теперь напоминали о себе каждую секунду.
Оставшиеся две фразы отрезвляют. Да так, что руки начинают трястись. За спиной довольно усмехается Румпельштильцхен.
Ей предсказали смерть. Не ведьмовскую. Вполне себе человеческую. Традиционно ведьм сжигали, чтобы их души успокаивались в Пандемониуме, душам Верховных и Чёрных Инквизиторов — даровалось Вечность и посмертие — вечная жизнь после смерти. Поэтому каждый одарённый не боялся смерти, зная, что после неё получит намного больше, нежели при жизни. Поэтому Верховные и Чёрные Инквизиторы не считались со Смертью, упиваясь собственным могуществом с полна.
Но здесь… Эсфирь чувствовала и (что хуже) знала — ей предписана могила. Демонова могила с самым, что ни на есть, реальным гробом. Её лишили уверенности.
Маленькая фарфоровая слеза падает прямиком в последнюю чашку, расцветая в ней солёным малюсеньким цветком камелии.
«Ауры маркие
Любовию яркою!
Камелии рост
В могиле борозд…»
33
Дорога обратно оказалась напряжённой. Эсфирь ни разу не заговорила, даже взгляда не подняла на Видара. В те редкие секунды, когда ему удавалось перехватить блуждающий взгляд — он хмурился, подмечая, что ведьма бродила в лабиринтах собственного рассудка, не различая окружающего мира.
Оставалось лишь слушать топот копыт. Но Видар даже радовался такому стечению обстоятельств. В эти минуты ему казалось, что всё вернулось на правильный путь: неприязнь к ведьме, натянутое молчание меж ними и желание поскорее вернуться в замок, чтобы избавиться от её общества.
И,казалось, всё хорошо. Но раз через раз Видар всё равно оборачивался, окидывая ведьму настороженным взглядом. А, задержавшись в мыслях на имени, думал, почему она выглядела так, будто за время разговора с Румпельштильцхеном потеряла самое дорогое в своей жизни. Хотя, Видар не знал — было ли ей действительно что-то (или кто-то) по-настоящему важен.
Эсфирь сильно закусывает губу, смотря на величественную спину. Король с магнетической грациозностью держался в седле. Палящее солнце оставляло отблески на ядовитых волосах, а цвет глаз, в те редкие минуты, когда он поворачивался на неё, поражал глубиной.
Цепь событий перемешалась в голове одной непонятной кашей: пробуждение родственных душ, становление Советницей, всплывшая правда о правителе Первой Тэрры, подчинение Третьей, исчезновение старшего брата, предложение руки и сердца, вскрывшийся обман братьев и… предсказанная смерть без Вечности и посмертия.
От безысходности хотелось выть истерзанным зверем.
Глаза Эсфирь сверкают безумным огнём. Нужно бежать. Сейчас. Прямиком к границе, а там исчезнуть в лапах человеческих елей. Нужно всего-то бросить всё на самотёк.
Эффи снова скользит взглядом по спине короля, а он, словно почувствовав, тут же оборачивается, едва вздёрнув левую бровь. Ведьма плотно сжимает губы, демонстративно отворачивая подбородок в сторону. Она краем глаза замечает холодную усмешку, что так кстати коснулась его губ и послужила ушатом ледяной воды.
Если она сбежит, то не сможет порвать связь. И тогда сведёт в могилу не только короля, но и всю страну, и что важнее — саму себя. Эсфирь косится в сторону королевского сада, за которым густой стеной прорастал лес. Там, в тени плакучих ив пролегала граница с людским миром. И на секунду кажется, что рядом с тем местом сигнальные ракеты пускают, мол: «Давай, беги к нам! Мы поможем! Чего тебе стоит?».
Одурманенная мыслями Эсфирь уже готовится ударить шпорами, как на пути появляются генерал Себастьян и принц Пятой Тэрры. Паскаль.
Солнечное сплетение стягивает.
Брат.
Она с силой прикусывает язык, запуская боль по венам, лишь бы не сорваться навстречу к нему.
Видар снова поворачивает на неё голову, почувствовав гнев, что буквально напитал пространство.
Ведьма плотно стискивает зубы.
— Что тоже не рада их видеть? — довольно фыркает Видар, поймав раздражённый выдох за плечом.
Но за маской равнодушия он мастерски скрывает тревогу. С ней что-то произошло у Старожила, и он обязательно разберётся в этом.
Слова короля служат для ведьмы спусковым крючком. Никто не успевает понять, что происходит, только Себастьян подрывается в сторону Видара, почувствовав испепеляющую ярость, исходящую от Эсфирь.
Оглушающее карканье разражается над головами, а сама ведьма спрыгивает с лошади.
Мощный поток воздуха скидывает Паскаля с седла, он сильно ударяется рёбрами о дуб, а затем падает на землю, заходясь в хриплом кашле.
Видар и Себастьян, переглянувшись, порываются соскочить с лошадей, но не могут, удерживаемые магией ведьмы. Вороны усаживаются на их плечи и головы, впиваясь острыми когтями в плоть.
— Какого демона ты творишь, ведьма? — грозный голос короля прокатывается по округе.
Солнечный свет меркнет. И, видит Хаос, он старался держать накатившую ненависть и ярость в себе, до побеления костяшек сжимая поводья.
— Если ты хочешь жить, то лучше молчи, Кровавый Король, — её голос подобен малварским ледникам. — Если Вы сдвинетесь с места, а ты подумаешь взять под контроль мою душу — я узнаю об этом ровно за секунду. Убью принца и себя. А со мной умрёшь и ты. В твоей Тэрре будет большой «бум».
Будто в подтверждение слов Верховной, вороны ещё глубже запускают когти.
— Идиотка-суицидница, — тихо бормочет Видар, чувствуя, как кровь буквально бурлит в его жилах, напевая лишь одно: убить её.
Он жмурится до белых пятен под веками, стараясь вернуть власть над рассудком. И снова мантра, что уже буквально прописалась в отметине на рёбрах: «Она не опасна. Она не опасна. Она не опасна».
Демон с два.
Она — смертоносна.
Эсфирь склоняет голову к плечу, растягивая губы в зверской, безумной улыбке.
— Молчишь?
Паскаль приподнимает подбородок, опираясь затылком на кору дерева. Привычной озорной улыбки и шутовства не было. Из глаз исчезли искры лукавства, взамен них появились потрескавшиеся ледяные глыбы; черты лица заострились и будто побелели; а тонкая линия губ изогнулась в подобие бесстрастной ухмылки. Теперь брат и сестра действительно до одури походили друг на друга.
— Давай. Убивай меня. Я всё равно не признаю вины. Можешь даже оставить умирать Брайтона. Мы сделали то, что былодолжно.
Видар переглядывается с Себастьяном, оба стараются ухватить нить разговора. Король усмехается. Кажется, в холёной семье назрел раскол.
Эсфирь делает несколько медленных шагов навстречу к брату. С двух сторон по земле текут трещины, отчего Видар плотнее стискивает зубы. Он начинает глубоко дышать, но чувствует лишь страшное желание — сорваться вперёд и сомкнуть руки на её шее.
Ведьма презрительно качает головой, глядя на брата.
«Ауры маркие… Любовию яркою» — братья Бэриморт вмешались в их родственную связь, запятнав ауры, насильно ускорили процесс соединения. Братьяподтолкнули её к вечной жажде рук короля, к вечно-убыстренному сердцебиению. Они не дали ей выбора. Отобрали время. Если король вдруг захочет другую — ведьма вспыхнет, как тканевый лоскут, облитый горючей жидкостью. Демон, если он захочет поцеловать Кристайн (или она опередит его, желая угодить блистательному Величеству), ведьма рискует оказать на грани с жизнью и смертью. И один демон знает, сумеет ли она выкарабкатьсяживой.
С каждым разом её сердце билось всё тяжелее, находясь рядом с Видаром; желание касаться его каждую секунду облюбовало даже мизерный закуток мозга; а почувствовать его губы на своих губах — стало синонимом дыхания полной грудью.