Он не знает, как продолжить, поэтому просто прочищает горло. Но знает, что не должен вести её к алтарю лишь по одной причине — его место давно в могиле, что выкопана руками Верховной ведьмы. И вся тронная зала в курсе этого. Все за глаза осуждают её, но никто не смеет произнести недовольства вслух.
— Нет, я хочу, чтобы ты был рядом. Мне плевать, что они все могут подумать обо мне. Да, я не убила свою семью. Но я могу испепелитьих, — в глазах Эсфирь сверкает огненная ярость.
Кровь водой не станет, а потому, никто не смеет даже коситься в сторонуеё семьи.
— Это моя девочка, — довольно улыбается Паскаль, спокойно выдыхая. — Готова?
Она не была готова. Ни разу. Но двери уже медленно раскрываются. Приглушённый свет в зале становится ярче.
Эсфирь медленно моргает, натягивая на лицо самую жеманную улыбку, на которую только способна.
Зал, по которому она шла, было трудно узнать. Сегодня и навсегда в нём преобладало три цвета: золотой, изумрудный и…чёрный. Глубокий чёрный, что Эсфирь предпочитала в цвете платьев, окрасил каменную кладку, поселился на столах в виде лилий, служил вкраплениями в изумрудных скатертях и золотистых стойках.
В зале вывесили флаги — Халльфэйра и…Малвармы. На одном переплетались ветви терновника, а на втором расцветали лилии. И теперь казалось, что лилии способны принести сухости терновника нежность и красоту.
Эсфирь слегка приподнимает подбородок, поднимая взгляд к потолку, но… его не нет. Вместо привычного холодного каменного свода над головами гостей блисталимаржанские созвездия.
Взгляды гостей застывают на будущей королеве, у нескольких ведьм с губ срываются восхищённые вздохи. И только они заставляют Эсфирь вернуться в реальность и, наконец, увидеть Кровавого Короля у алтаря, рядом с Одним из Пятерых посланников Храма Хаоса.
Их взгляды переплетаются. Уголок губы Видара тянется вверх. Кажется, его сердце пробивает грудную клетку. Он не знал, есть ли на всём белом свете кто-то прекраснее неё. Яркие глаза мерцают ясными сапфирами в свете левитирующих свечей.
А она… Она не могла даже вздохнуть, стараясь угомонить бешенное сердцебиение. На Кровавом Короле не было и намёка на изумрудный цвет, так же, как и не было традиционного парадного альвийского мундира.
Его свадебный костюм слепил глазаобсидиановым цветом. Даже рубашка, и та чернее малварской ночи, не говоря уже о мундире, мерцающих чёрным свечением эполетах и таких же лампасах на брюках. Не хуже, чем у Паскаля, левая сторона мундира увешана знаками отличия, среди которых и Орден малварского Карателя…
Демон, как ему шёл чёрный цвет!
Кровавый Король не стыдился Ордена, не стыдился цвета, он вообще не выглядел как тот, кто самолично хотел истребить Малварму. Он выглядел, как мужчина из запретной мечты — высокий, статный, невероятно мужественный, аристократичный и… безумно красивый. Именно за такого, в самых тайных желаниях, в условиях иной жизни, она мечтала выйти замуж.
Видар медленно моргает, стараясь приложить все усилия, чтобы наиглупейшая улыбка не растеклась по лицу. Она смотрела на него, какна Бога. И он не мог смотреть на неё иначе — такую хрупкую, невероятно красивую, маленькую, ужасно опасную ипочтиего.
Он позволил себе то, что в любой другой день было под строжайшим запретом — всего на секунду коснуться её души чёрными когтями. Та трепетала. Не от страха. Не от гнева. Отлюбви.
Страшное открытие молнией ударяет в затылок, заставив пол и стены завибрировать.
Она.
Ведьма смотрит на него пустым взглядом, а отблеск в них вовсе не от свечей — это переливы её ненависти.
Любит.
Она, как полагается истинной королеве, подплывает к столу. Лишь челюсть выдаёт истинное отношение к нему — стиснута так, что желваки заходят за скулы. Протягивает обугленные кисти рук. И ему кажется, что она сдерживает безумную, даже адскую боль.
Его.
«Смотри, как я ненавижу тебя!». Ненавидит. Тебя. Тебя. Ненавидит. Терпеть не может. Лучше бы ты сдох в муках. Лучше бы никогда-никогда не спасал её. Ненависть. Яркая, жгучая. С самого первого дня. А, может, и раньше.
Она любит его.
Ненависть — фарс; внешний холод и сарказм — защита; каждая из провокаций — череда успешных спектаклей. Он с искренностью ребёнка верил ей, пока она любила. Демон, даже вдуматься страшно!
Он улыбается. Ярко, ослепительно, чем неосознанно подтверждает перед всеми собравшимися, что их брак не относится к категории договорных браков.
— Ваше Величество! — голос Паскаля заставляет Видара оторвать взгляд от младшей Бэриморт. — Позвольте вручить Вам самое дорогое, что есть у меня. Часть сердца и души дома Бэримортов! Я передаю Вам Малварский бриллиант — Отречённую Принцессу — Эсфирь Лунарель Бэриморт, Верховную Тринадцати Воронов, Поцелованную Смертью, Вашу Советницу, что теперь станет Вашим сердцем и душой!
Паскаль аккуратно вкладывает ладонь Эсфирь в ладонь Видара и, сделав глубокий поклон, отходит в сторону генерала Себастьяна и Поверенных.
— Это честь для меня! — громко произносит Видар, целуя тыльную сторону ладони Эсфирь.
Её рука почти ледяная.
Он исподлобья поднимает взгляд, убеждаясь, что ей не холодно, что это просто она — внешне ледяная королева, но внутренне… Демон, он снова и снова возвращался к своему ослепительномуоткрытию.
Видар разворачивается вместе с ней, умудряясь незаметно ущипнуть за ладонь. А затем ещё и ещё, пока не чувствует тепло, разливающееся по её коже.
Эсфирь медленно переводит на него возмущённый взгляд, что больше похож на сплав из раздражения и ненависти, но в ответ получает лишь самодовольную усмешку хитрого булавохвостого кота[1].
Зал затихает. А Верховная ведьма старается наслать на саму себя заклятие по остановке сердца, иначе зачем оно так гулко бьётся о грудную клетку?
Ей кажется, что кто-то подшутил и наложил заклинание замедления, потому что иначе объяснить медленное течение времени оказалось не под силу.
Всё это больше и больше походило на сон: Кровавый Король в чёрном, чрезмерно обольстительный и дьявольский, на тонкой грани с ненавистными нотками; она в традиционном свадебном альвийском платье и чёрными лилиями в волосах, старающаяся угомонить дрожь в пальцах; Посланник Хаоса, вновь стоящий напротив со смиренной улыбкой, и зал, наполненный ведьмами, королевскими особами…
— Расслабься и доверься мне, — едва слышно шепчет Видар.
— Доверять альву, что каждую секунду думает, как бы побольше поиметь с меня — безумие, знаешь ли, — тихо фыркает Эсфирь, не понимая, отчего он так довольно лыбится.
— Ты причиняешь мне самую настоящую боль! — выразительно выгибает бровь Видар, отворачиваясь от Эсфирь.
— Если не замолчишь, я тебе ещё и сердце вырву.
В ответ она слышит лишь довольную усмешку.
— Благо, времени у нас теперь предостаточно, — хмыкает Видар, светящийся как звезда на ели в Ледяную Ночь. — А насчёт сердца… собираешь коллекцию?
Шутка кажется Видару просто сногсшибательной, хотя Эсфирь её не понимает.
Наверное, коллекция у неё была внушительной. Видар не знал, сколько сердец она собрала до Кванталиана, не осмеливался считать и тех, кто был после, доих знакомства. Но при нём всё началось с сердца Себастьяна Моргана, а далее — все поголовно начали клясться в любви: казначей Ирринг Оттланд, герцог Тропы Ливней Таттиус Имбрем Орфей Цтир, треклятый бес, покойный король Третьей Тэрры, что не скрывал откровенной похоти во взгляде (или ему это лишь казалось) и, наконец, он.
Он, кто никогда в своей жизни искренне не любил. Он, кто исключил ошибки. Кто старался жить только разумом. Ктоискренне ненавиделМалварму и, да простит Хаос, маржан.
И что же в сухом остатке?
Полюбил. Стал ошибаться. Допустил правление чувств. Выражал дань Малварме и всему тому, что привело ведьму к его порогу.
И вдруг стало плевать, что в предсказании он умирает от её руки. Один демон, всё это не сбывалось. И сейчас не сбудется. Видар сделает всё для этого.
Он бросает аккуратный взгляд в сторону Всадников, что поразили всех, и Видара в том числе, прибытием в полном составе. Война, Чума, Голод и Смерть будто наблюдали за невероятным событием.