— Говори конкретнее, — выдавил он кровоточащим ртом.
Вознесенный снова огладил когтями сосуды с геносеменем, оставляя на драгоценных контейнерах нарочито заметные царапины.
— Я говорю о тебе и обо мне, Талос. Каждый из нас грозит существованию другого. Ах, и не думай спорить. Мне плевать, правда ли ты настолько лишен амбиций, как утверждаешь, или грезишь о моей смерти каждый раз, когда решаешься задремать. Ты символ, ты знамя отверженных и недовольных. Твоя жизнь — это клинок, приставленный к моему горлу.
Пророк подошел к другому операционному столу и равнодушно оглядел стальные манипуляторы хирургического аппарата, свешивающиеся с потолка. Слой пыли сделал поверхность стола серой. Когда воин смахнул пыль перчаткой, стол под ней оказался бурым от старой засохшей крови. Тридцать шесть лет назад. Я сам извлек его геносемя.
Вознесенный наблюдал за тем, как Талос предается воспоминаниям. Существо могло проявлять терпение, когда того требовали обстоятельства. Спешкой сейчас нельзя было достигнуть ничего. Когда Пророк вновь обернулся к Вознесенному, его здоровый глаз оказался зловеще прищурен.
— Я знаю, зачем ты вызвал меня, — сказал он.
Вознесенный склонил голову набок, и лицо его украсилось зубастой усмешкой.
— Полагаю, знаешь.
— Ты хочешь, чтобы я начал пополнять наши ряды.
Талос поднял левую руку и выставил перед Вознесенным. Что-то блеснуло в локтевом сочленении.
— Я уже не апотекарий. Больше сорока лет я не ношу ритуальных инструментов. И никто из свежих пополнений, доставшихся нам от Халаскера, не имеет соответствующей подготовки.
Испытывая извращенное удовольствие оттого, что наконец-то решился заговорить об их отчаянном положении, Талос обвел рукой помещение:
— Посмотри на это. Призраки воинов прошлого заперты в морозильных камерах, а три дюжины операционных столов покрываются пылью. Оборудование превратилось в рухлядь из-за многолетнего пренебрежения и повреждений в боях. Даже Делтриану не под силу починить большую часть инструментов.
Черный язык Вознесенного облизал зубастую пасть.
— А если бы я мог вернуть все то, что было утеряно? Сможешь ли ты тогда восполнить наши ряды? — Существо, поколебавшись, втянуло воздух и разразилось басовитым полурыком-полустоном. — Если мы останемся разобщенными, у нас нет будущего. Ты должен видеть это так же ясно, как я. Божья кровь, Талос, — неужели тебе не хочется, чтобы мы вновь стали сильны? Неужели ты не хочешь вернуть те времена, когда мы могли встретить врагов лицом к лицу и гнать их, как волки гонят добычу, вместо того чтобы трусливо бежать от них?
— У нас осталась половина состава, да и то с натяжкой.
Талос облокотился о хирургический стол.
— Я сам подсчитал. Кровавые Ангелы перебили почти половину смертных и около тридцати наших воинов. Нас столько же, сколько было до присоединения людей Халаскера, — по крайней мере, не меньше.
— Не меньше? — Вознесенный втянул в пасть сталактиты слюны, свешивающиеся с клыков. — Не меньше? Не будь слеп к собственным проступкам, Талос. Ты уже убил семерых из них этой ночью.
Резкие слова сопровождал стон смятого металла. Вознесенный слишком сильно вцепился в стену, и чудовищные когти пробили сталь. С ворчанием существо высвободило клешню.
— Воины Халаскера присоединились к нам всего лишь пару месяцев назад, и внутренние свары разгорелись уже настолько, что кровь проливается почти каждую ночь. Мы вымираем, Пророк. И ты, способный заглянуть в грядущее, не имеешь права быть настолько слепым. Взгляни сейчас и скажи мне, проживем ли мы еще сотню лет?
Талос на это не ответил. Да Вознесенный и не нуждался в ответе. Пророк покачал головой.
— Ты призвал меня сюда, предлагая мирное соглашение, условий которого я не понимаю, в конфликте, который не я развязал. Я не собираюсь идти по стопам Малкариона. Я не хочу командовать тем, что от нас осталось. Я тебе не соперник.
Люкориф снова издал звук, смешанный с треском статики, — то ли шипящий смех, то ли презрительное фырканье. Талос не был знаком с ним достаточно близко, чтобы сказать наверняка.
— Ловец Душ носит оружие Малкариона, но утверждает, что не хочет быть его наследником. Забавно.
Пророк оставил насмешку раптора без внимания и сосредоточился на том существе, что некогда было его командиром. Прежде чем заговорить, ему пришлось сглотнуть скопившуюся во рту кровь.
— Я не понимаю, Вандред. Какие перемены заставили тебя заговорить так?
— Рувен.
Вознесенный выплюнул это имя, развернувшись всей тушей и упершись изуродованными клешнями в стену хранилища. Напружинив плечи, ссутулившись и глухо рыча, он уставился на заключенные внутри морозильных ячеек генетические сокровища.