Первый секретарь Шушинского райкома, народный депутат СССР В. Джафаров предлагал Везирову: давайте размещать в НКАО беженцев из Армении и турок-месхетинцев: места достаточно, переселенцы будут и работой обеспечены. Да и кто в силах запретить такой шаг, за чем же дело стало: земля — наша, власть — наша, значит, и распоряжения должны быть наши. Абдурахман Везиров не только не отважился принять это решение, он не осмелился даже навестить Карабах, откуда был и сам родом. Тем более что он единожды уже предал свой народ, предоставив его в ночь на 5 декабря 1988 года войскам, вершившим кровавый суд в Венгрии, Чехословакии, Афганистане.
Это был пролог национальной трагедии, и я вынужден вернуться к нему, используя свидетельство очевидца, кандидата филологических наук Ровшана Мустафы.
…В те декабрьские дни 1988 года по городу упорно ходили слухи о предстоящем разгоне демонстрантов. В это мало кто верил: людей же волновали вопросы собственной истории, языка, культурного наследия. К тому же справедливость выдвинутых народом требований была подтверждена официально в выступлении Председателя Президиума Верховного Совета республики. А потому каждый продолжал верить в здравый смысл, люди приходили на Площадь, ставшую своего рода отдушиной.
В ночь на 5 декабря солдат было не больше обычного. Они, как и прежде, окружали со всех сторон площадь строгой цепью. В двух-трех шагах от них выстраивалась другая цепь — из тех, кто оставался здесь на ночь. Декабрьские ночи были холодными. Провизию и дрова сюда уже не пропускали: умные головы из ЦК решили взять смутьянов на измор. Может, поэтому людей в ту ночь осталось немного — тысяча или полторы, если не меньше. Единственный куцый костер собрал вокруг себя женщин, стариков и детей. Последние, — вспоминает Ровшан Мустафа, — как ни в чем не бывало, пели у костра, смеялись. И глядя на них, хотелось забыть о комендантском часе, не слышать заработавших моторов военной техники, не верить в то, что в Баку могут произойти трагические события, которые, спустя несколько месяцев, достигнут своего апогея уже на другой площади — в Тбилиси, а затем, погодками, опять в Баку и в Вильнюсе. Правда, — признается Ровшан Мустафа, — какое-то внутреннее беспокойство заставляло волноваться за детей и злиться на их родителей.
Порой солдаты начинали маневрировать. Впрочем, за последние ночи к этим их «шалостям» здесь уже привыкли, как и к тому, что, стоя друг против друга, можно закуривать из одной пачки. Пока не появлялся очередной военный чин и не изрекал сурово: «Разговорчики!», — и все снова, как по команде, становились врагами.
К стоявшим в оцеплении демонстрантам подбегали девушки с горячим чаем в термосах… Как усердствовали в те дни партократические газеты: по ночам, мол, на Площади такое творится, хотя многие бакинцы убеждены в обратном: слухи распускаются теми, кто во что бы то ни стало, хочет опошлить благородные порывы людей, истоптать самое святое, что еще оставалось у оскорбленного народа — Честь.
Слово — Ровшану Мустафе:
«Около полуночи на Площадь попытался пробраться генерал в сопровождении двух вооруженных «адьютантов». Не знаю цели их появления, но, насколько помню, они очень скоро вынуждены были вернуться обратно. Запомнился взгляд генерала: он смотрел на нас так, словно старался запомнить каждого в глаза.
Минут через сорок к нам подошли группы людей, в основном одетые в штатское, и лишь некоторые в форме внутренних войск, и повели непринужденные беседы о самом разном: о Балаяне, продовольственных налогах, о коммунизме. Ребята сразу же столпились вокруг них, пошли горячие споры, обсуждения. Цепочка разорвалась… Порой мне кажется, что и на это также делался расчет: на искренность, доверчивость и наивность простых людей.