– Ну, ин!.. А мы туто день пробудем – и на Самару, а там на Симбирск! Пока до зимы до Казани дойти надоть, там перезимовать – да на Москву: Так‑то – с! Наливай, Вася! Пей!.. А тут атаманом тебя, Гришка, оставляю. Блюди!
– Спасибо на милости! – поклонился Савельев, лихо сдвигая на затылок шапку.
– А много зла перевели?
– Да все по порядку! – ответил Гришка. – Бояр, да дворян, да купчишек, да приказного люда, все полтораста набралось А там дела пожгли, добро подуванили, всех к присяге привели. Все по ряду!
И, мешая праздный разговор с деловым, Разин пил, пока не сложил свою буйную голову на стол и не захрапел богатырским храпом.
Василий быстро прошел в воеводский дом.
– Готово у тебя? – тревожно спросил он карлика.
– Все! – ответил он.
– Так понесем!
– Зови людей, атаман! Надо с великой осторожностью!
Василий сбежал вниз и позвал своих людей. Карлик суетился и все указывал. Василий смотрел на него уже как на лучшего друга, как на своего спасителя.
– Сюда! Вот так! Еще доску! Теперь перину! – командовал карлик, сооружая носилки из копий и досок.
Потом они тихо положили Наташу, укутали одеялом и осторожно понесли по узким улицам, окружив носилки стражею. Василий шел рядом с носилками, и мгновениями ему казалось, что он хоронит Наташу. Слезы сжимали ему горло, и он останавливался в волнении.
Позади церкви показался поповский дом.
Крепкий дубовый сруб, высокий забор, крепкие тесовые ворота – все производило впечатление крепости и покоя.
– Сюда, сюда, милостивцы! – говорил старый, седой священник с добрым, морщинистым лицом.
Он раскрыл широкую калитку и впустил носилки.
– А вас уж и не надобно! – сказал он страже. – Здесь всякий у меня в безопаске!
Он провел их в светлую горницу и там уложил Наташу.
– Погляди за ее спокоем, отче! – глухо сказал Василий. – Я ничего не пожалею!
– Ну, ну! Христианское дело, не для мзды! – отвечал священник.
Василий поклонился и спешно ушел, боясь, что его хватится Стенька.
«Словно бросил ее!» – с горечью думал он и в то же время чувствовал, что судьба его бесповоротно уже связана с судьбою атамана.
Только до Саратова он рвался, сгорая жаждою мести, и ему не было охоты даже идти разбоем, но возврата он не видел, да и душа его как‑то свыклась с разгульною казацкою жизнью.
«Двум смертям не быть, одной не избыть! – думал он. – А тут хоть чувствуешь свою волю вольную». И только болезнь Наташи томила и мучила его и своим неизвестным исходом, и своею тайною причиною. В уме мелькало смутное опасение, от которого он стонал и плакал.
Часть пятая
I
Воевода симбирский, Иван Богданович Милославский, тревожился не понапрасну. Все вокруг волновалось, словно море в бурную погоду. Что ни день, приезжали перепуганные помещики, бросившие свои усадьбы во власть холопов, и селились в своих осадных домах.
Весь день с раннего утра Милославский был на ногах: то в приказе диктовал письмо к воеводам саратовскому, самарскому, казанскому, в города своего воеводства диктовал строгие наказы» вора беречься, а людей с прелестными письмами и иных смутьянов имать и ему доставлять», то в пыточной башне он чинил допросы людям, заподозренным в измене и сношениях с ворами, то осматривал укрепления, считал свое малое войско, готовился к обороне, то, наконец, держал совет с ближними своими детьми боярскими, дворянами и стрелецкими головами.
И что ни день, то худшие вести со всех сторон доходили до него.
Прибегавшие в город помещики рассказывали всякие страхи. Чуваши, мордва, черемисы – все поднялись, бродят толпами, жгут, режут, неистовствуют.
– Срамно рассказывать, – говорил один помещик, убежавший из‑под Атамара, – баб, что пищали, зельем набивают и фитиль прикладывают! Младенцев кверху мечут и на копья берут!..
Милославский слушал и только хватался за голову.
– Что сделаю! – восклицал он в отчаянье. – Пошлю стрельцов, город без защиты оставлю. У меня и так всего четыре приказа.
Из Саратова и Самары в ответ на свои письма чуть не в ту же пору он получил воеводские письма, в которых его просили о помощи. «Царь – государь, – писалось в тех письмах, – заказал нам всем вести себя с великим бережением и друг дружке помочь чинить, а потому пошли нам войска. Со своими людишками не устоим против вора».
Милославский горько смеялся.
– Вот, Онуфриевич, – говорил он своему дьяку, – а мы с тобой только что такие же грамотки послали. Только себя тешим!
– Никто, как Бог, Иван Богданович, – вздыхал дьяк, – всем от вора великое теснение! Помирать, видно, готовиться надоть!