– Постой, дьяче, – сурово перебивал его Милославский, – нам с тобою такие речи говорить негоже. В людях и то малодушество, еще мы станем слезы лить!..
Прошло еще немного времени, и раз, когда Милославский сидел в приказе, ему пришли сказать:
– Сидит у тебя в избе какой‑то человек. Бает, из Саратова. А Саратов ворами взят!
Милославский быстро прошел к себе. Перед ним встал высокий, статный мужчина лет сорока. Кафтан на нем был испачкан, ноги босые и голова простоволосая.
– Кто еси? – спросил его воевода.
– Корнеев, милостивец, дворянин саратовский! – ответил мужчина. – Почитай, один живот сохранил.
– Саратов взяли?
– Взяли, воевода! В одночасие взяли. Легли спать в спокойствии, проснулись в утрие – и кругом воровские люди. Пожар, кровь, крики и всякое поругание. Посадские людишки воров пустили, город запалили, и стрельцы отложились.
Воевода задумался.
– Так, так, – произнес он вполголоса, – первые воры! Вот кого беречься надобно. Сам Стенька Разин был? – спросил он.
– Идет и сам. А впереди нашего же дворянина Ваську Чуксанова заслал. Он и город взял!
– Свой дворянин! – удивился воевода. – Да что у него, креста на шее нет? Как могло такое статься?
– Про то не знаю! Бают, осерчал очень на воеводу, так в отместку.
– Ну, ин, – поднялся воевода, – теперь мне недосуг. Ужо поговорим; а пока что прикажу тебя здесь помогать, на службу запишу. Нам людей надо. Укажу места тебе!
– Рад за государя живот положить! – ответил Корнеев, кланяясь.
Еще пуще задумался воевода, а там, еще спустя неделю, прискакал его посланец, боярский сын Усамбеков, с вестью из Самары, что и Самара взята и идет Разин вскорости на Симбирск.
– Большой бой был? – спросил Милославский.
– А и боя не было, – ответил Усамбеков, – посадские ворам ворота открыли и башни подожгли. Нельзя и биться было.
– Опять посадские! – воскликнул воевода. – Ну, ну! Я же дури не сделаю, не дам им воли!
В тот же вечер, словно мух из горницы, он выгнал посадских из города всех в посад.
– Пусти, воевода, государю. послужить! – просили некоторые.
– Вору служить хотите, а не государю! Хотите государю прямить, и в посаде биться будете. Тамо и стены, и надолбы, и острожек есть! Крепко сидеть можете!
– Ну, ин! – говорили посадские. – Мы тебе, воевода, покажем! Придет наш батюшка, потрясем тебя за бороду!
Милославский удвоил свою внимательность.
В ров, что окружал городскую стену, он напустил воды и закрепил честик. Из посада перевез все запасы муки, зерна и мяса; укрепил стены и башни и указал каждому свое место.
Каждый день он говорил стрельцам:
– Государю прямите, прошу слезно! А еще прошу, коли будет промеж вас кто двоязычен, берите его и ко мне вора! Я ему потачки не дам и вас награжу. Прогоним вора – и государь всех пожалует!
– Не бойся, воевода, – отвечали стрельцы, – до последней крови поборемся.
– Верую в вас!
Однако он все‑таки сумел в каждый стрелецкий отряд в полсотни поставить одного или двух боярских детей.
Усамбекова, чуть он отдохнул, послал воевода с письмом в Казань.
– Говори воеводе, что в Самаре видел, – наставлял он боярского сына, – да скажи еще: вору на Казань одна дорога – через нас. Мы не пустим, и князю не боязно, и вся честь ему. А у нас, скажи, в людишках недостача и кругом воры. Не устоим, государь с него спросит!
Наступило томительное время. Каждый день все ждали, вот придет весть, что вор близко. Каждую ночь, ложась, думали: вот поднимется сполох и вот нагрянет. Милославский уже затворился в городе и прервал сношения с посадскими. Только изредка днем проходил отряд стрельцов по улицам посада, забирал иных за дерзкие речи и уводил в пыточную башню.
– Ништо, – бормотали посадские, – знаем мы твою льготу. Вот ужо придет Степан Тимофеевич!
– Постоим, государи, – каждый вечер говорил Милославский наезжим помещикам и своим близким, – не шуточное дело деется. Надо храмы Божий защитить от поругания, жен и дочерей от насильства, себя от лютой смерти!
И все отвечали:
– Не пожалеем жизни своей!
Что ни день пробирались в город чудом спасенные от смерти саратовские и самарские дворяне, и от их рассказов холодела кровь и волосы шевелились на голове.
В особенный ужас привел всех Корнеев рассказом о смерти Лукоперовых.
– Сам‑то я, – говорил он, – о ту пору в навоз закопался, а на голову лопату положил. Им и невдомек. А потом, грешен, перед этим Васькой Чуксановым крест целовал, а там и убег.
– Ты бы к попу сходил, – советовал ему воевода.
– Ишь, а и не знаю. Я уж тут у Успенья был. Поп на меня за грех епитимью наложил. А в субботу отпустить собирался.