– А ты что делать будешь, с нами пойдешь? – спросил Харитонов. – Нас тыща. Мы Ломов возьмем, больше народу будет. Дальше пойдем!
Василий поклонился.
– Нет, – ответил он, – я до батюшки Степана Тимофеевича пойду. С ним буду дело делать.
– Да где он‑то, голубь наш?
– В Царицыне, слышь!
– Ну, ин! – сказал Харитонов. – Ведь мы, казаки, людей не неволим. Вольно Гришке было в атаманство лезть! Иди себе!
Василий вышел из круга.
Да! Доберется он до Царицына к Стеньке Разину, а там с ним вместе на Дон махнет!
– Готовь коней! – сказал он Кривому.
– А теперя куда поедем? – спросил он.
– К атаману! В Царицын!
– Ну, ин! Обернулось на худой конец наше дело! – вздохнул он.
Василий прошел в баньку и с злобной усмешкой обратился к Наташе.
– Ну, королевна, опять ехать надоть! – сказал он. – Как повелишь, вязать тебя али вольной волею поедешь?
– Убей меня лучше, – ответила она.
– Ну, это нет! – сказал Василий и спросил снова: – Вязать, что ли?
– Вяжи! – сказала Наташа. – Я бежать буду пытаться.
– Бежать? Ишь ты, хитрая! Ну, ин, перевяжем!
Василий вышел отдать приказания.
Казаки торопились. Одни бегали по городу, наскоро грабя обывательские дома, другие седлали коней, увязывали торока. Всюду виднелись поспешность и уныние.
На задах, на огородах кто‑то уныло выводил:
Василий поторопил Кривого и вернулся в баню.
Тоска острой болью сжала его сердце. Тайное предчувствие беды охватило его невыразимою грустью. Жизнь, вся жизнь сгублена, и никакой отрады… А песня тянулась уныло, жалобно:
Ох, не отстать!.. Василий прислонился головою к стене и прижал руку к сердцу. Словно рвалось оно на части! Даже не чувствовался палящий зной раны. Неужто так и не полюбит? Не может быть! Не ржавеет старая любовь! Он заслужит ее… Доехать бы до Дона, а там…
– Атаман, все готово! – сказал Кривой. – Коней сюда подвел.
– Веди красавицу‑то, – глухо сказал Василий и прибавил: – Осторожно веди!
словно пел панихиду чей‑то голос, надрывая душу.
– Заткни этому псу глотку! – крикнул Василий Тупорылу. – Чего воет, ровно по покойнике!..
Тупорыл прыгнул через тын.
и голос вдруг сразу смолк, после чего вокруг словно настала мертвая тишина.
Кривой и Горемычный под руки вывели Наташу.
– Осторожно! – приказал Василий. – Сади в седло и прикрепи!
Ее посадили. Она не сопротивлялась, только глаза ее, как звезды, горели на бледном лице, и Василий невольно отворачивался от них.
Перед ней, перед своей пленницей, он был жалок. Лицо его было также бледно. Не знавшие сна глаза смотрели тускло. Кафтан, залитый кровью, с оторванным рукавом, казался ветошью, а туго перевязанное кровавыми тряпками плечо прибавило ему еще более убогий вид.
– На конь! – приказал он, и они, привязав в середину Наташу, медленно выехали из посада за надолбы. Казаки строились в колонны, готовясь выходить тоже, чтобы идти на Ломов от преследования князя Барятинского.
Василий подал знак, и они поскакали, но на этот раз скакать было неизмеримо трудно. Рана давала себя знать.
Василий приказал остановиться у первого поселка и позвал знахаря. К нему пришел седой мельник. Он промыл Василию рану, наложил на нее жеваных листьев, перевязал, и Василию словно бы полегчало.
Они поскакали дальше.
– Саратов‑то, смотри, объезжать надоть? – сказал Кривой.
– А то как же! Его уже взяли! – ответил Василий.
Они скакали четыре дня, давая себе только малый роздых.
– Близко теперь, – говорил Кривой, готовя коней скакать дальше после вечернего отдыха. – Гляди, ночь‑то какая! Ровно день!
– Завтра ввечеру будем, – сказал Тупорыл.
Василий покачал головою:
– Чует мое сердце что‑то недоброе, братцы!
– Брось, атаман, забабился ты! – весело ответил Кривой.
– Вот ужо подле батюшки оправишься. Едем, что ли!
Он вскочил на коня:
– Ночь‑то какая!..
Василий нагнулся к Наташе. Она быстро отвернулась. Он хотел что‑то ей сказать и махнул рукою:
– Едем!
Они поскакали. Скакали они уже часа три, как вдруг Василий осадил коня.
– Гляди, за нами! – сказал он.
Все обернулись. С левой руки на них мчались казаки врассыпную.
– Бери вправо! – приказал Василий. Они поскакали, но с правой руки перед ними вдруг выскочили из‑за холма тоже казаки.