– Как скажете, ваше бессмертие, – улыбнулась Кара и прикоснулась ко лбу юноши проверить температуру.
– Я в порядке. Не трать время зря, – Изар мягко отстранил ее руку. – Лучшего шанса вам с Лэйрьеном помириться может уже не представиться... Ты еще не моя жена, – он многозначительно замолчал, одаривая ее ехидной улыбочкой.
Отключился бессмертный сразу же, как только устроился поудобнее и прикрыл глаза. На юном и умиротворенном лице лежала печать вековой усталости, бесконечного ожидания конца.
Она обязана ему помочь. Разорвать этот злосчастный круг перерождений, устранить несправедливость, которой его наградила природа.
Но не только лишь благородные порывы самопожертвования вели ее. Кара преследовала также интересы своей души. Она нашла в этой возможности новый смысл, искупление. Надеялась, что если принесет таким образом в жертву свою волю и свободу, то простит сама себя. Ее жизнь может послужить на благо лорду, уже давно заслужившему покой.
Но как ее самопожертвование облегчит тяжесть в сердце Лэйрьена? Как поможет душе Марии упокоиться? Что бы Кара ни предприняла – суть произошедшего не изменится. Даже если она была лишь инструментом в чьем-то злом умысле.
Неоднозначное напряжение, повисшее между ней и директором с тех пор как они вновь оказались в стенах академии, беспокоило, влекло объясниться. Она должна любой ценой рассеять его, пусть даже вместе с этим окончательно разрушит саму себя.
Какое-то время девушка сидела на кровати, с тревогой вглядываясь в изможденное лицо друга, забывшегося тревожным сном, и не могла решиться на встречу. На то, чтобы дать надежду несбыточным желаниям.
Приоткрыв входные двери и выглянув наружу, Кара обнаружила на улице лишь холод, завывание ветра и непроницаемую ночь. Даже если Лэй все еще где-то там – потеряться в потемках не хотелось.
Блуждая по академии, девушка поднялась по центральной лестнице на второй этаж и свернула в коридор, ведущий в кабинет директора. Из узкой щелки лился едва заметный тусклый свет. Нарастающее волнение наливало ноги свинцом. Кара тихонько толкнула дверь и прошла внутрь.
Утопая в приглушенном сиянии плоского треугольного светильника, украшающего стену сразу за офисным креслом, мужчина задумчиво стоял у своего рабочего стола, положив руку на гладкую поверхность столешницы. Песочные волосы, свободно рассыпанные по спине, отливали золотой пылью.
Не смея нарушать звенящую тишину вокруг, Кара осторожно приблизилась и потянулась к рукаву белоснежной рубашки, но в самый последний момент застыла, не в силах дотронуться. Слова комом встали поперек горла. Затевая расследование, она не собиралась снимать с себя ответственность за свершенное, хотела лишь восстановить справедливость. Но смысла говорить об этом не было. Ничто его не утешит. Рука ее дрогнула и стала опускаться.
Лэй развернулся, поймав вздрогнувшую от неожиданности девушку за запястье, и, пронзив горящим взором, притянул к себе. Прислонившись к столу, он обвил ее руками точно колючими ветвями, что опутывают и сдавливают жертву в смертоносных объятиях. Одновременно и нежно, и причиняя боль. Когда начало казаться, что еще чуть-чуть и станет нечем дышать – мужчина замер, уткнувшись лицом в ее волосы. Кара прерывисто вдохнула, изо всех сил сдерживая слезы. Хватит себя жалеть. Они ничем не помогут. Никаких слез больше.
Лэй молчал, сохраняя безмолвие. Тело его было так напряжено, что казалось могло раздавить ее точно прессом. Девушка чуть шевельнулась, ослабляя тиски и в нерешительности поднимая голову. Золотистые глаза полыхали… ненавистью. Неприкрытой, распаляющей. К ней, к самому себе, к чувствам, которые неподвластны контролю. В его взгляде Каре чудилось, будто он вот-вот вознамерился разорвать ее на куски. Сердце прошиб морозный страх, побуждая рвануть прочь, но она осталась неподвижна, пытаясь принять и пережить те эмоции, что терзали его. Бушующий гнев перекликался с проблесками влечения, жажды – с тем, что удерживало его от расправы над ней. Он был пойман в ловушку собственных противоречивых желаний.
Усмирив дрожь, разошедшуюся по коже, Кара неуверенно потянулась к его губам и когда уже почти коснулась их, мужчина подался назад ровно настолько, чтобы сохранить первоначальную дистанцию. Томящую и тревожащую. Его взгляд из-под полуприкрытых век не изменился. Манил, но при этом гнал прочь. Все такой же ледяной и прожигающий насквозь.