Часа через два после выдвижения, когда команда уже стала подумывать — а не пора ли делать привал, — тот возник сам собой. Штабс-капитан, шагавший впереди, первым увидел бегущего разведчика.
— Стойте, ваше Благородие, — кричал тот, размахивая руками.
Клеопин поднял руку, останавливая колонны.
— Что там у вас? — спокойно спросил штабс-капитан. — Доложите по форме.
— Гонца поймали, что из Тихвина в Питер скакал. Нас увидал, коня остановил и пистолет вытащил. «Я, — говорит, — гонец. Прочь, мол, с дороги». А Тёмка, напарник мой, поклонился так ему низенько и пробормотал: «Простите, мол, господин офицер, крестьяне мы тутошние». Это унтеру-то! А сам хвать, да и за ногу стянул. Ну, тут и я немножко помог, — с ноткой гордости досказал разведчик.
— А чего бежать-то было? — пожал плечами штабс-капитан. — Стояли бы себе. Мы ведь и так к вам шли.
Разведчик только руками развёл, показывая всем видом, что очень уж они с Тёмкой хотели побыстрее показать себя в деле.
— Молодец, братец. Хвалю! — одобрительно похлопал офицер его по плечу.
— Рад стараться, Ваше бродие! — ответствовал тот, как положено солдату с десятилетней выслугой, пропуская командира вперёд, к «языку».
Хорохориться и играть в героя гонец не стал. С его слов стаю известно, что в Тихвине стоит около полубатальона «преображенцев» во главе с офицером-прапорщиком Рогозиным. Уездные власти, отказавшиеся перейти на сторону Временного правительства, сидят под стражей. Штатная воинская команда, во главе с поручиком Наволокиным почти полгода просидела в осаде, в монастыре, но недавно из-за нехватки провизии сдалась. Собственно, из-за этого гонец и был отправлен в Петербург, потому что Рогозин не знал, что же ему делать с арестантами.
Клеопин сломал сургуч на пакете и прочёл рапорт, направленный на имя самого Батенькова:
«Ваше Высокопревосходительство! Осмелюсь сообщить, что злокозненная тихвинская воинская команда в составе двадцати нижних чинов, двух капралов и отставного поручика наконец-то задержана и в настоящее время содержится под стражей в подвале келейного корпуса Успенского монастыря. Прошу дать инструкцию на предмет дальнейших действий. Надлежит ли мне их расстрелять или повесить? Напоминаю господину Верховному Правителю, что при наличии в каждой роте всего лишь шестидесяти штыков изыскивать караульные команды полагаю затруднительным. В данный момент вынужден выставлять дозоры из числа городской милиции. Прошу Вас прислать подкрепление. К сему — командующий ротой лейб-гвардии Преображенского полка прапорщик Рогозин».
«Совсем плохи дела у бунтовщиков, ежели гвардейскими ротами командуют прапорщики, — развеселился Клеопин, прочитав рапорт. — И что это за власть такая, если ротный напрямую обращается к самому главному «временному»? А городская «милиция» на караулах? Превосходно!»
Место пленения гонца стало стихийным привалом. Но уже через час команда пошла дальше, на Тихвин! А соображения стратегов, что атаковать нужно превосходящими силами, ни командира, ни его бойцов особо не волновали. И надо ли говорить, что теперь у штабс-капитана появилась верховая лошадь? Кстати пришёлся и пистолет. Соответственно, по законам войны, сапоги, мундир и шинель военнопленного обрели новых хозяев. Грустный гонец, которому сердобольные солдаты оставили не только нижнее бельё, но и поделились старым тряпьём, поматерился, поскулил, а потом заковылял следом...
Когда впереди обозначились контуры домов, Клеопин подозвал к себе фельдфебеля: Максим Александрович, — обратился он к старому солдату. — Доставай батальонное знамя!
Древко соорудили из самой прямой берёзки, что подвернулась под руку. Поставив впереди наименее оборванных, «войско» тронулось в путь, как и положено по Уставу: «С разворачиванием знамён при прохождении населённых пунктов и соответствующей полковой песней». Чтобы не пугать «преображенцев» раньше времени, затянули «Соловья-пташечку».
При въезде в город, около покосившейся чёрно-жёлтой будки и шлагбаума, стояли два градских обывателя, напялившие поверх армяков солдатские пантальеры с тесаками. Ружей при них вообще не было.
— Открывай, мать вашу так! — грозно рявкнул Клеопин, не соизволив даже остановить коня.
Один из «милиционеров» вякнул было: «Кто такие?», но второй сразу же ринулся тянуть верёвку, поднимая вверх видавшую виды жердь.
— Молодцы, служилые! — похвалил «дозорных» штабс-капитан.
Загордившиеся обыватели попытались даже отдать офицеру честь, старательно прикладывая к парадным картузам не два пальца, как положено, а всю ладонь.