— Батюшка, благословите! — встал Николай под благословение.
— Бог благословит, — осенил его игумен крестным знамением. Потом неожиданно прижал голову штабс-капитана к своей груди и поцеловал в лоб: — Будь осторожен, мальчик. Не озлобься!
У Николая навернулись слёзы. Давно, ох как давно он не то что не исповедовался, но даже и не подходил к руке священнослужителя!
— Простите, владыка, как же тут не озлобиться?..
— А ты попробуй, — улыбнулся старец не «отеческой», а настоящей, отцовской улыбкой. — Делай, что надлежит, но постарайся не лить крови... Братья это твои, хоть и заблудшие. Что же делать, сын мой, раз они такие? Да и сам-то подумай: разве простые солдаты виноваты? Да и прапорщик этот... Молодой ещё, глупый. Ты уж, сын мой, не наказывай его строго... Ну, занимайся своим войском, а я к братьям пойду. Нужно всё в порядок привести. Да и за иконой присмотреть. А к вам я сейчас послушника пришлю, чтобы показал и рассказал — где разместиться да как обустроиться.
Осенив крестным знамением солдат — как освободителей, так и недавних гонителей, — игумен пошёл, придерживая полы рясы так, будто много лет придерживал ножны...
Николай смотрел ему вслед и думал... Пожалуй, если б не эти слова, он бы уже приказывал вывести прапорщика Рогозина за монастырские стены расстрелять. Или заколоть штыками, чтобы патроны не переводить. Теперь он такой приказ отдать не мог. Только надолго ли хватит выдержки? Ну... по крайней мере, он будет стараться...
Пока Николай разговаривал с настоятелем, фельдфебель успел разоружить ещё человек пятнадцать, возвращавшихся из города. Судя по барахлу, которое они тащили, «революционеры» делали вылазки в город как на вражескую территорию.
Ближе к вечеру почти семьдесят солдат Преображенского полка сидели там, где до этого находились их пленники. Штабс-капитан Клеопин решил отложить до утра все формальности (если можно так сказать), связанные с планами на будущее и взаимоотношениями с местными властями, которые ещё пребывали где-то под арестом. Поручив юнкеру расставить посты, а фельдфебелю — озаботиться ужином и пополнением солдатского гардероба (ну нельзя же допускать банального «обдирания» военнопленных!), штабс-капитан ушёл спать.
Пожалуй, впервые за последние месяцы он мог выспаться в сравнительном спокойствии и безопасности. Такой возможностью было просто грешно не воспользоваться.
Утром в монастырь прибыли представители местной власти, освобождённые из «узилища»: пожилой капитан-исправник, городничий и предводитель местного дворянства. Были ещё и пара купцов.
«Отцы города», отказавшиеся принять присягу на верность Временному правительству, не были заключены ни в мрачные тюремные казематы, коих в Тихвине просто не было, ни даже в тюремный замок, а всего-навсего... посажены под домашний арест.
Физиономии прибывших вытянулись, когда они узрели войско штабс-капитана. Городские чиновники, по простоте душевной, решили, что наконец-таки вернулась императорская власть, пославшая регулярное войско для наведения порядка. А при виде сотни разношёрстных бойцов уже не знали, что и подумать...
Клеопин пригласил всех в одну из келий. На совет, так сказать. Туда же были допущены юнкер Сумароков и поручик Наволокин. Приглашали и отца настоятеля, но тот отмахнулся — без меня, мол, справитесь.
Городничий Фирсанов, красномордый отставной подполковник, решил, что возглавлять совещание должен он. Капитан-исправник, подпоручик в отставке, держался в тени. Дворянский предводитель — как человек статский, хоть и коллежский асессор — помалкивал, а купечество делало вид, что его тут и вообще нет.
— Что ж, господин штабс-капитан, — покровительственно начал Фирсанов. — За службу — благодарю. Теперь, я полагаю, надо выработать план совместных действий. Вас я назначаю своим заместителем...
— Благодарю вас, господин... статский советник, — перебил Клеопин. — Очень признателен. Но, думаю, своими людьми я буду командовать самостоятельно. Более того, собираюсь переподчинить себе ваших гарнизонных солдат.
Фирсанов, которого поименовали не по армейскому званию, а по статскому чину, побагровел. Выйдя на гражданскую службу, он получил чин на ранг выше прежнего, армейского! Но статский советник хоть и приравнивался к армейскому полковнику, был ему далеко не равен...
— Господин Клеопин как старший по званию... — начал было он.
— Полноте, господин подполковник, — вмешался исправник. — Штабс-капитан абсолютно прав.
Городничий свирепо покосился на капитан-исправника, но смолчат. А что тут скажешь? Городничий — он власть городская. И в подчинении его находятся всего два будочника со старыми алебардами. Для градских обывателей, купечества да канцелярских он — царь и Бог. А капитан-исправник, пусть и формально, но возглавляет всю судебно-полицейскую власть в уезде. Именно ему и подчиняется штатная воинская команда. И если раньше отставной подпоручик слушался городничего в силу сложившегося пиетета к обер-офицерам, то теперь ситуация переменилась.