Как и предполагалось, из обители вышли на самом рассвете. Когда же зашли в лес, то инок, остановившись на некое время, прочёл краткую молитву. Сумароков, хоть считающий себя православным и верующим (а как же иначе?), но не отличавшийся особой набожностью, терпеливо ждал. То, что монах не начнёт пути без молитвы, он вообще-то ожидал. Но вот дальнейшие действия Пахомия изрядно удивили молодого солдата! Монах вытащил из заплечного мешка горбушку хлеба, положил её на пенёк и негромко пробормотал:
— Дедушка лесовик, прими хлебушко да дай нам дорожки прямой да гладкой. Водочки-то, уж прости, нонеча нету, но ужотка поднесу.
Потом, сочтя миссию выполненной, старик забросил свой «сидор» за плечи и пошёл неторопливым, но чётким и размеренным шагом.
— Брат Пахомий, а чего это ты сделал? — не утерпев, спросил Николай, пытаясь приноровиться к шагам монаха. Но тот только отмахнулся.
Минут через десять юнкеру стало не до расспросов. Брат Пахомий мерил землю, как молодой лось. Николай, несмотря на всю свою закалку, едва успевал за проводником, который годился ему не то что в отцы, а в деды. А тут ещё и кусты, поваленные деревья, крапива!
Часа через два-три (может, и больше, часов-то всё равно нет!) Николай понял, в чём же секрет быстрых монашеских переходов. Монахи не позволяли себе останавливаться с утра и до вечера! Это вам не движения регулярной армии, когда через каждые два часа полагался пятнадцатиминутный отдых, а через пять часов — часовой привал!
Ближе к вечеру, когда брат Пахомий всё-таки остановился, на Николая было страшно смотреть. От пота промокло не только бельё, но и шинель! Перед глазами плясали разноцветные «зайчики». Юнкер хотел лечь на землю и тихонечко умереть, но инок сунул ему в негнущиеся руки котелок и молча указал направление к лесному родничку. Сам тем временем принялся за заготовку дров для костра.
— Устал? — спросил Пахомий не то с усмешкой, не то с заботой, засыпая в воду крупу. — Ничё, денька через два втянешься! А щас мы с тобой кашицы похлебаем да спать ляжем. А завтра, на зорьке — опять в путь.
Николаю не хотелось каши. Но от усталости он даже и спать бы сейчас не смог. А ведь казалось, дураку, что самое страшное — двухчасовые переходы с ружьём, боекомплектом и шанцевым инструментом! «Денька два», обещанные монахом, в таком темпе ему точно не пережить! Но всё же парень он был молодой.
По мере закипания воды усталость хоть и не проходила, но отодвигалась куда-то внутрь. Тут он вспомнил о горбушке...
— Брат Пахомий, — начал он. — А кому же ты хлеб-то оставлял? Птиц кормить?
— Лешему, — спокойно отозвался инок, сосредоточенно помешивающий кашу.
— Это какому такому лешему? — удивился Сумароков.
— Ну, такому, что по лесу бродит да путников случайных, вроде нас с тобой, заводит, — серьёзно ответил Пахомий, подсаливая варево.
— Брат Пахомий, так ты же особа-то духовная, а в леших веришь? — привстал юнкер от удивления.
— Духовная, — кротко согласился монах, вытаскивая из мешка тряпицу с сушёным снетком, которым он слегка «заправил» кашу. — И в леших верю...
— Так сказки же это всё! — воскликнул Сумароков. — Мы вон, полгода по лесам да по оврагам воевали — ни леших, ни кикимор не видели.
— Сказки, говоришь? — переспросил Пахомий, помешивая кашу. — А коли это сказки, так кто же там у тебя за спиной-то стоит?
Юнкер, забыв о нечеловеческой усталости, подскочил на месте и схватился за мешок с притороченным пистолетом. Узел был завязан так прочно, что не поддавался ногтям и Николай вцепился в него зубами. И, почти уже осилив завязки, услышал негромкий хохот монаха.
— Вот ведь быстрый какой, — едва выговорил Пахомий, борясь с раздиравшим его смехом: — Сказки, говоришь, бабьи? Чего ж ты тогда за пистолет-то схватился?
Потом, немножко посерьёзнев, монах сказал:
— Знаешь, паренёк, может, и сказки... Меня вон игумен-то наш тоже ругал, когда увидел, как я шкалик водки на пень поставил. Правильно — нечисть, мол это. А мне как-то спокойнее, когда хлебушка или чё-нить ещё хозяину-то лесному в дар принесу... Батюшка мой, царствие ему небесное, знатным охотником был. Так он лесовику всегда табачок оставлял. Так батюшка-то, в отличие от прочих охотников, что жадничали, никогда с пустыми руками не приходил! И в лесу он частенько ночевал. Так вот бывало, что зимой под ёлкой сидел, а волки шли и не тронули!
— М-да, — только и сказал Николай. — Нянюшка моя, помнится, всегда на кухне блюдце с молоком для домового держала. И кусочек пирога туда же...