Утром, после молитвы и чая с булкой, Николаю принесли форму. Она хотя и была ещё слегка влажновата, но зато чистая и глаженная! Мелкие дырки искусно заштопаны, а на прорехи наложены заплаты, подобранные под цвет мундира! Видимо, кто-то из братии, выполнявший такое послушание, был вынужден просидеть всю ночь!
А для полного счастья были принесены и сапоги! Когда Сумароков надел на себя мундир, радостно втиснулся в «настоящую» обувь и поправил амуницию, он пожалел, что в монастырских келиях не бывает зеркал! Ну, ещё о том, что вместо кивера, оставшегося где-то на партизанских дорогах, для аудиенции у императора пришлось обойтись фуражным картузом, который в последнее время стали называть «фуражкой».
По своему чину митрополиту Московскому был положен возок с четвёркой лошадей. Но Филарет прекрасно обходился и двумя. Он бы согласился и на одну, но это уже было бы чересчур.
Пока возок катился от Яузы, проезжая по шумным московским улицам, Николай успел немножко посмотреть на Москву. В Первопрестольной он был только один раз, лет пять или шесть назад, когда матушка решила навестить родственников, могущих похлопотать об обустройстве сына. Москва тогда основательно напугала мальчишку своими пустырями, где в лопухах и крапиве паслись козы, и пепелищами. Теперь же — как будто другой город! Большой и нарядный. Среди народа, правда, ни особо радостных, ни пьяных не было. Была какая-то деловитая озабоченность. Чувствовалось, что после захвата мятежниками Петербурга и падения Смоленска Москва опять стала столицей, где не должно быть места праздношатающимся!
...Его Императорское Величество Михаил Павлович после коронации не стал переселяться в Кремль — остался в доме генерал-губернатора Голицына. Императору жалко было тратить время на переезд, потому что пришлось бы тащить с собою очень многое из того, что за восемь месяцев пребывания в губернаторском доме стало составлять и быт, и отдых, и рабочую обстановку. Да и сам губернатор, который уже перестал различать, какие дела московские, какие — общероссийские, был теперь не только губернатором и министром внутренних дел, но и главой императорской канцелярии. Равно как и все прочие министры продолжали совмещать по несколько должностей сразу. Ну, не было у императора ни возможности, ни времени распределить, скажем, должности министров имуществ, Юстиции и начальника Генерального штаба, коими был сейчас Дмитрий Владимирович Киселёв. Или: командует командир гвардии генерал-майор Пестель охраной дворца — и пусть командует!
Вот и сегодня подошедший за благословлением к митрополиту штабс-капитан Боков был и дежурным адъютантом, и начальником личной канцелярии императора (не путать с Императорской!).
Охрана на входе беспрепятственно пропустила Московского митрополита, но юнкеру предложили сдать оружие. Сумароков, не споря, сдал свои тесак и пистолет да ещё и подумал, что надо бы охране и личный досмотр вводить, чтобы кто-нибудь стилет не пронёс или карманный там пистолетик! Знал бы Сумароков, что генерал Пестель уже предлагал ввести подобное! Но сам император воспротивился, заявив, что он и так чересчур прячется от своего народа!
Император принял визитёров в рабочем кабинете. Он, а вместе с ним и несколько генералов подошли под благословление владыки. Затем августейший взор обратился на юнкера в залатанном мундире, стоявшего по стойке «смирно».
— Ваше Императорское Величество, юнкер Сумароков, выпускник школы гвардейских подпрапорщиков, прибыл, — постарался отрапортовать Николай как можно чётче.
— Юнкер! Да ещё и сапёр! — восхитился император, выходя навстречу. — Значит, хоть один да уцелел?
— Никак нет, Ваше Величество, не один, — улыбнулся юнкер. — Когда я из Тихвина уходил, там ещё оставалось двадцать с лишним нижних чинов и унтер-офицеров.
— Вот оно как! — не по-царски присвистнул Михаил. — Как же вы спаслись да чем теперь заняты?
— Спаслись, государь, случайно. А заняты тем, что в лесах партизаним помаленьку. Солдатиков Временного правительства гоняем. Недавно вот город Тихвин заняли. Вот, извольте, пакет от командира отряда, штабс-капитана лейб-гвардии егерского полка Клеопина.
— Вот так-так, — ещё больше удивился государь. — Слыхал я о Клеопине, слыхал. Что единственный, мол, офицер из гвардейских егерей прямо в строю против генерала Бистрома выступил. А потом, вроде бы, его в крепости убили. Так, Владимир Иванович?