— А ещё, — вдруг улыбнулся Редигер, — ежели в Тихвине будет стоять полк, да с артиллерией, то потребуется и командир полка. А то и целой дивизии! Потребуется толковый командир. Есть там подполковник Белозерского полка Беляев, но...
— Но к званию полковника лучше представить штабс-капитана, — весело заключил Михаил Павлович. — К полковнику, господин военный министр, вы и сами имеете право представить. Или уж хотите его сразу в генералы? Не рановато ли — из штабс-капитанов да в полковники-генералы? Это не юнкера в поручики произвести.
— Ну, как угодно Вашему Величеству, — наклонил Редигер умную голову в почтительном поклоне. — Но все генералы были когда-то штабс-капитанами... Можно же Клеопина и в полковники произвести, гвардейские. Только — в гвардии полковника опять-таки только вы сможете произвести! А полковник лейб-гвардии егерского полка, коим станет Клеопин, — это ведь ещё и щелчок по мятежникам, которые сейчас свои звания раздают!
— А вы ведь правы, — хмыкнул государь. — Полковник лейб-гвардии... Так мы и Клеопина возвысим, и, возможно, сумеем перетянуть к себе тех, кто будет колебаться...
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ДНЕВНИК ЭЛЕН ЩЕРБАТОВОЙ
15 декабря 1825 года
Вчера должно было состояться обручение. Ждали гостей, но почти никто не явился. Не было не то что бала, а даже dansant. Те, кто пришёл, говорили, что на Сенатской площади что-то произошло. Там стояли солдаты с пушками и слышались выстрелы. Я думала, что именно так и приносят присягу и что Николенька, когда всё закончится, приедет к нам. В конце концов помолвка — это не венчание и её можно провести совсем без гостей, а только с родственниками. Но вместо этого папеньке принесли какую-то странную записку, где Коленька просит нас немедленно уехать из Петербурга! Я спросила папеньку — что случилось? Но он только наорал на меня! Я заплакала, а он, чего раньше за ним не водилось, только отмахнулся! От неожиданности я перестала плакать.
Вечером смотрела на платье, в котором должна была пойти на обручение. Оно такое красивое! Но подвенечное платье, которое маменька заказывала у Bopertui, ещё лучше!
16 декабря 1825 года
С утра папенька отправил своего камердинера за новостями, но тот не вернулся ни к обеду, ни после. К вечеру приехали двое бывших папенькиных сослуживцев по лейб-гренадерскому московскому полку. Один из них — подполковник Сёмин, который до сих пор ещё служит. Он был прапорщиком в те времена, когда папенька уже стал подполковником. Второго я толком не знаю. Гости просидели взаперти весь вечер, о чём-то разговаривали. Дворня и маменька ничего не знают. Маменька даже караулила у двери, пытаясь хоть что-нибудь расслышать. Сказала, что слышала слова «мятеж», «изменники», «Великий князь скрылся». К чему бы всё это?
От Коленьки по-прежнему никаких вестей. Может быть, он решил расторгнуть помолвку? Но тогда почему сам мне обо всём не сказал? Я спросила об этом у маменьки, но та ответила, чтобы я не забивала себе голову глупостями. Хороша же глупость!
17 декабря 1825 года
Сегодня папенька весь день не выходил из кабинета. Я уж было думала, что у него, как это бывало раньше, после встречи с сослуживцами болит голова, но слуги не носили ему капустный рассол. К вечеру пришёл очень пьяный и испуганный камердинер. Сказал, что в Петербурге на улицах лежит много мёртвых людей, а в кабаках водку раздают бесплатно. Более нам он ничего не сказал и прошёл к папеньке. Было слышно, как папенька кричит на него. А потом слуга собрал вещи и ушёл. Я вспомнила, что он не наш крепостной, а нанятый папенькой для пущего форсу! Горничная Акулина сказала, что камердинер прихватил столовое серебро, что стояло на шкапчике. В суматохе наш дворецкий этого не заметил. Ещё она сказала, что на площади перед Зимним дворцом убили нового царя, а брат Его Императорского Величества — Великий Князь Михаил бежал. Теперь власть будет у правительства, во главе которого стоит князь Трубецкой. Я встречалась с князем Сергеем Петровичем на балу у графини Епанчиной. Он тогда мило пошутил, что юные девушки на первом балу очень похожи на свежие цветы, которые только что принесли из оранжереи. Я смутилась, а князь сказал, что, дескать, мне очень идёт румянец. Его жена, очень милая особа, княгиня Екатерина Ивановна, сказала, что настоящий бал — он всегда первый! А ещё княгиня сказала, посмотрев на Николеньку: «Mais il n'est pas mal, vraiment!» Как будто я сама не знаю, что мы — прекрасная пара... Я даже немножко приревновала, а потом подумала, какая глупость! Ведь княгиня Екатерина Ивановна уже немолода. Ей уже целых двадцать пять лет! Мне до этого возраста ещё целая вечность — восемь лет!