— Прошу вас, — сделал Владимир Иванович приглашающий жест. — Его Величество ждёт вас в кабинете.
Внешне спокойный, но клокочущий, как вулкан перед извержением лавы, великий князь Константин прошёл в кабинет младшего брата. «Наглец, молокосос», — думал он, распаляя себя. Едва открыв дверь, с порога Константин гневно закричал на брата:
— Мальчишка! Да я тебе уши надеру, dziecko!
Михаил Павлович, сидевший перед большим письменным столом, очень спокойно встал и сделал пару шагов навстречу:
— Як се маш? Простите, с польским языком я не в ладах. Поэтому — здравствуйте, дражайший брат. Рад вас видеть.
Константин Павлович, не заметивший (или не хотевший замечать?) приветствия, продолжал кипеть:
— Михаил! Ты что о себе возомнил?! Что себе позволяют твои солдафоны? Задержать свиту великого князя! Отобрать у меня оружие!
— Мои солдафоны всего лишь выполняют мой приказ, — спокойно ответил младший брат. А потом добавил с одобрительной ноткой в голосе: — Ишь ты, оружие у великого князя отобрали. Молодцы.
Потом, уже совершенно другим тоном — холодным, но ровным, — произнёс: — А теперь простите, брат. У меня очень много дел. Если это ВСЁ, что вы хотели мне сказать, — то не смею вас задерживать. Генерал Пестель покажет вам выход...
Константин Павлович, вытаращивший глаза от возмущения, вдруг что-то почувствовал. Скорее — понял, что между ним и братом стоит невидимая глазу стена. А он, как баран об новые ворота, со всего маху об эту стену ударился. Потом, ещё раз глянув на младшего брата, действительно понял. Сейчас перед ним был не младенец, голую попу которого целовал когда-то счастливый батюшка. И не повеса Мишель. Не «Рыжий Мишка». И даже не тот великий князь Михаил, который недавно уговаривал его взять корону дома Романовых. Перед ним сидел Император.
— Прости, — начал было Константин, но поправился. — Простите, Ваше Величество. Дорога от Варшавы — долгая. А сегодня, как на грех, с утра снег с дождём, а потом заморозки. Кони ноги сбили, а люди устали.
— Садитесь, брат, — гостеприимно предложил брат-император. — У вас новости? И, судя по всему, плохие?
— Ваше Величество, — глухо начал Константин. — Я отправлял вам подробное послание о польских делах.
— Но всё же хотелось бы выслушать вас лично, — настаивал император.
— Даже не знаю, с чего начать, — раздумчиво проговорил Константин.
— Кто-то сказал, — невесело пошутил Михаил Павлович, — что если не знаешь, с чего начинать рассказ — начинай с самого начала. Итак?
— Итак, — подхватил Константин Павлович. — Осенью прошлого, одна тысяча восемьсот двадцать пятого года мне сообщили, что польские смутьяны договариваются о совместных действиях с нашими, отечественными вольтерианцами. Большого значения этому я не придал. Правда, когда мне стало известно о мятеже, то я приказал провести аресты. Увы, большинство из заговорщиков успели бежать. В конце декабря в Варшаву прибыл гонец из Петербурга с петицией от Временного правительства. Мне предлагалось немедленно вывести войска из Польши с передачей власти сейму. В ответ я попросил господ самозванцев сложить оружие и предстать перед судом добровольно, как и положено дворянам.
Константин замолчал, вспоминая события и явно подбирая нужные слова. Михаил терпеливо ждал. Наконец старший брат продолжил:
— Две недели назад в мой дворец ворвались польские солдаты и офицеры, разоружили караул и сообщили, что сейм решил избрать национальное правительство. Члены правительства вам известны?
— Да уж. Очень хорошо известны. Адам Чарторыжский — председатель. Юзеф Хлопницкий — главнокомандующий.
— И заметьте, Ваше Величество, все они — «птенцы Александрова гнезда». Чарторыжский был членом Негласного комитета и министром. Хлопницкий — генерал-лейтенантом русской армии. А ведь он был правой рукой Юзефа Понятовского, который штурмовал наш левый фланг при Бородино! Помнится, на манёврах 1818 года, в Польше, Паскевич спросил у графа Остермана: «И что из этого будет?» Остерман сказал тогда: «А будет то, что через десять лет вы будете со своей дивизией брать Варшаву». Логика брата Александра всегда была странной... Возвышать чужих, унижая своих.
— Но, брат, о мёртвом императоре... Лучше доскажите о себе.
— Да-да. Мне было предложено вывести русский корпус.
— А Вы?
— Я решил, что не должно пролиться ни капли крови. Ни своей, ни чужой.
— Скажите, Ваше Высочество, это правда, что вы уходили из Варшавы под смех и улюлюканье черни?
Константин Павлович резко встал. Прошёлся по кабинету. Потом так же резко сел в кресло. Схватившись за тугой воротник с богатой генеральской позолотой, как будто тот начал душить, хрипло проговорил: