— Господи, — в ужасе прошептал прапорщик, глядя на дело своих рук. Потом он упал на пол и зарыдал, как истеричная барышня.
Поручик лейб-гренадер был человеком решительным. Обнаружив, что Клеопин жив, немедленно отправил одного из солдат за тюремным врачом. С помощью оставшегося караульного вытащил Николая из допросной и понёс его в караулку. Штабс-капитана уложили на топчан и стали раздевать. Все старательно прикрывали носы от «амбре», источаемого арестантом. Один из солдат принёс ведро воды и стал отмывать тело от крови. В это время подошёл лекарь. Обнаружилось, что хотя сабля прапорщика и причинила штабс-капитану множество ранений, но существенного вреда не нанесла. Правда, он потерял много крови. Лекарь зашил самые глубокие раны, а другие щедро залил сулемой. Потом сделал перевязку и глубокомысленно сказал:
— Что ж, господа, я сделал всё, что мог. Теперь всё в руках Божьих!
Два солдата подняли на руки Николая и отнесли в помещение, которое гордо именовалось «лазаретом». От камеры его отличали кровати да застеклённые окна. Дежурный поручик отправился к Завалихину, которого оставили в допросной. Лейб-гренадеру было противно смотреть в глаза человеку, который поднял саблю на безоружного человека и, вдобавок ко всему, арестанта. Разговаривать с ним тоже не хотелось, но пришлось.
— Прапорщик, — подчёркнуто холодно обратился к Дмитрию дежурный. — Извольте привести себя в порядок и объяснить своё поведение. Ну-с?
Завалихин, всхлипывая и вытирая слёзы, пробормотал что-то невнятное.
— Да возьмите же себя в руки, — разозлился поручик. — Вы же офицер, а не тряпка!
— Я вынужден был защищаться, — выдавил наконец прапорщик. — Государственный преступник пытался вырвать у меня оружие.
— Ух, ты, — насмешливо просвистел лейб-гренадер. — Штабс-капитан пытается вырвать оружие, а храбрый прапор отбивается. Не смешите меня, милостивый государь. Я ведь, чай, в одном корпусе с Клеопиным служу.
— Служил-с, — попытался поправить Завалихин, но был оборван на полуслове.
— Да нет, молодой человек, — серьёзно сказал поручик, который был старше не более чем на три-четыре года. — Клеопина чинов и званий никто не лишал. Так вот, прапор. Вы для меня — человек неизвестный. А Николай Клеопин — другое дело. Штабс-капитан в гвардию с Кавказа переведён. «Анну» с «Владимиром» за храбрость имеет. Если бы он захотел у вас оружие вырвать, то, будьте уверены, отобрал бы. К сожалению, у меня нет права арестовать вас, но я вынужден буду задержать вас до приезда дежурного офицера вашего полка. Прошу сдать саблю и рассказать, какие вещи имеются в ваших карманах.
По сложившейся традиции личные вещи заключённых и задержанных не изымались. Но дежурный офицер имел подробную опись того, что имелось в наличии.
— Вот, — слепо глядя в одну точку, стал опустошать карманы Завалихин. — Портмоне, сигаретница, огниво и бумага.
— Что в ней? — равнодушно поинтересовался поручик. — Если любовное послание, можете оставить себе. Даже арестантам, хм... бумага иногда нужна бывает.
— Это приказ об освобождении штабс-капитана Клеопина из-под стражи.
— Что?! — гневно вскричал поручик и требовательно протянул руку. — Дайте приказ.
— Приказ предназначен для коменданта крепости, генерал-майора Сукина, — позволил себе снисходительно улыбнуться прапорщик, который уже окончательно успокоился.
— Прапорщик, — раздражённо сказал гренадер, — комендант в данный момент отсутствует. Его обязанности автоматически переходят к дежурному офицеру — то есть ко мне.
Дмитрию пришлось подчиниться. Поручик, не чинясь, отодрал облатку, заменявшую сургучную печать (экономия!) и стал читать. Дочитав до конца, он усмехнулся:
— Знаете, прапорщик, вы совершили нападение не на государственного преступника, а на отставного штабс-капитана. Извольте, процитирую: «Штабс-капитана Клеопина, бывшего ротного командира лейб-гвардии егерского полка выпустить из-под стражи с отобранием у него подписки о неучастии в борьбе с революцией с оружием в руках и непримыкании к контрреволюции. Буде же оный штабс-капитан откажется дать сию расписку, то объявить ему о невозможности пребывания в столице, кою он должен покинуть в течение календарных суток». Словом, в переводе с суконного языка, Клеопин должен дать подписку, что не будет воевать против нас. Если даст — то может оставаться в Петербурге и делать то, что ему заблагорассудится. Думаю, что его и обратно в ротные командиры могут взять. А при сегодняшних вакациях — то и на батальон. Ну, а если подписку дать не захочет — то выставят из города в двадцать четыре часа.