С этими словами атаман врезал своему подчинённому в рыло, сбив одним ударом неслабого, вообще-то, мужика. Провинившийся, даже не пытаясь сопротивляться, сжался в клубок и подставлял под пинки широкую спину, старательно закрывая голову и «ценные» .места между ног.
— Сколь раз говорено было, — приговаривал атаман, пиная мужика по спине и плечам. — Место засадное в порядке должно быть, чтобы никто и догадаться не смог. А теперь тут и труп, и кровишшы, будто свинью резали. Пятно кровяное за версту видать. Ты же у меня не простой товарищ, а первый!
— Прости, Егорыч, — скулил «первый товарищ» (то есть заместитель) атамана, вжимаясь в утоптанный снег. — Заспешил я, бес попутал.
— Ладно, хрен с тобой, — смилостивился атаман, отходя от истязуемого. — Кучера отташшишь подальше. И тут чтобы всё прибрано было. Да не забудь — кровь, когда снегом засыпать будешь, утопчи вначале. Она, вишь, кровь-то эта, снега-то в себя много возьмёт.
— Да знаю, знаю, — пробормотал повеселевший Андрюха, ощупывая морду и проверяя зубы. — Не впервой!
Атаман подошёл к телу кучера, матюгнулся: «Вот ведь, бл.., живучий какой!» Потом обратился к провинившемуся:
— А ты, бл.., тоже хорош — не мог с первого разу убить! Мучается ж мужик! Андрюха, подойдя к кучеру, широко размахнулся и ударил. Лезвие вошло косо, и тело только дёрнулось. Неумелый палач кхекнул и размахнулся ещё раз...
— Да что ж ты делаешь-то, бля... на эдакая! — в сердцах заорал атаман на товарища, перехватывая топор. — В рот тя... Уташши в лес да там и добивай, сколько хочешь, дубина стоеросовая. Если ты ему башку прям тут отрубишь, то кровишшу потом до утра не замажешь. Давай, ташши. И fie по шее его бей, а прямо в голову! Кат из тебя, как жеребец из мерина...
Перепуганный разбойник схватил тело за ноги и потащил его в лес, оставляя широкий кровавый след. Далеко отнести поленился, поэтому вожак услышал шлёпанье топора по мокрому мясу и поморщился... Ну не может мужик работу справлять... Ладно хоть догадался наломать веток и замести следы.
Раздосадованный Егорыч раздумывал, как же ему наказать дурака: «Выпивки лишить? Всё равно найдёт и нажрётся. Да и после дела обязательно нужно выпить. Иначе можно начать задумываться, а там и совсем спятить. Бить — бесполезно, да и бил уже. Лишить доли от добычи? Вроде бы, и не за что... Мужик-то неплохой, вот только слишком увлекается. Кровь почует — обо всём забывает. Ух, рановато ещё мне на покой. Нельзя товарищей на Андрюху оставлять. И их погубит, и мне вместо прибытка пшик выйдет! Всё самому», — горевал вожак, который уже давненько помышлял отойти от дел и поселиться в какой-нибудь деревеньке.
Его первый атаман — Ефим, ушедший на покой, под бочок к вдовушке, — имел свою долю в добыче за «науку». Правда, кончил «наставник» плохо, но совсем по другой причине...
Убедившись, что «первый товарищ» утащил тело и принялся заметать следы так, как положено, атаман успокоился и пошёл догонять остальных. Прошагав с полверсты, Егорыч свернул на малоприметную тропку, закрытую ветками и срубленными ёлочками. Прошагав ещё с версту, атаман вышел на полянку — почти копию той, где они сидели в засаде. Только эта примыкала не к дороге, а к оврагу, засыпанному снегом.
Разбойнички уже занимались делом. Один старательно стаскивал со старика шинель, а второй — салоп со старухи. Третий молодец цыганистого вида осматривал лошадей. Остальные разбирали возок, освобождая его от всего ценного. Рядом с горой вещей лежала и женщина, которая ещё не пришла в сознание.
— Ну что, братишечки? — бодро-весело спросил атаман, подходя к народу.
— Да всё хорошо, — радостно отозвался «гриб-поганка», который уже успел стянуть с чиновника сапоги, а теперь принялся и за штаны.
— Как кони? — спросил атаман у цыгана.
— Справные кони. На ярмарке хорошие деньги дадут, — отозвался тот, улыбаясь во всю ширь белоснежных зубов. — Только где бы ярмарку-то найти?
— Ну, ром, завёл ты песню, — отмахнулся атаман, привыкший к цыганским замашкам. — Куда в прошлый раз свёл, туда и опять сведи. Только вот продашь ведь за сто рублей, а скажешь — за пятьдесят.
— Да где ж за сто-то? — принялся горячиться цыган. — Да за сто-то и в лучшие годы коней было не продать!
— Ром, — душевно улыбнулся атаман цыгану. — Ты мне тут Лазаря цыганского не пой. А то я не знаю, что ты коней своим же собратьям и свёл? Как хоть, а чтобы по сотенке принёс. И не бумажками, а серебром. Значитца — двести!
— Вай, чавэла, — гортанно завопил цыган. — Ты что, атаман? Кто же мне двести рублей за двух одров даст? Хорошо, если сто пятьдесят. Да и то не серебром, а ассигнациями.