— Ром! — построжел атаман. — Я ведь не пальцем деланный. Знаю, что кони эти все четыреста стоят. А то и пятьсот. По нынешним временам — так и вся тышша будет. А будешь вопить, скажу твоему барону — пусть мне другого рома пришлёт. Думаешь, не пришлёт? Я с твоим бароном уже лет десять знаком...
Цыган перестал спорить. Да и шумел-то он больше по привычке, понимая, что за коней пусть не тыщу, но рублей восемьсот ему свой же брат-цыган отдаст. Особливо по нынешним-то смутным временам, когда лошади опять в цене. А с Егорычем будешь спорить — так он живо барону наябедничает. Цыган оглядел полянку с барахлом, облизнулся, подумав о бабе, но вздохнул и сказал:
— Брат Егорыч, поеду я. Мне бы засветло надо.
— Давай-давай, — одобрил его намерение атаман. — Езжай. За долю свою не боись. Знаешь меня — не зажилю. На неё потом — хош гуляй, хош баб валяй!
— Господа разбойники, — раздался вдруг твёрдый голос чиновника, — вы нас как — сразу убьёте или помолиться дадите?
— Помолиться — так обязательно дадим, — рассудительно сказал «гриб-поганка». — Что мы — нехристи какие? Всенепременно помолиться нужно. А я потом даже и свечку за упокой поставлю, и в церкву пожертвование сделаю.
— Из вашей же одёжи и сделает, — заржал Никитка. — Подштанники твои, старик, рубля два стоят. Вот их и пожертвуем!
— Так убивать-то за что? — зарыдала в голос старуха-чиновница. — Что ж мы плохого-то сделали?
— А убьём мы вас, барыня, — просто и доходчиво объяснил вожак, — исключительно из жалости. Ну куда вы по морозу-то, да раздетые? Замёрзнете. А тут — и мучиться не нужно. Вжик — и готово...
— Ребятушки, да вы же мне в сыновья годитесь...
— Замолчи, мать, — прикрикнул на неё муж. — Не стоит...
— Что не стоит-то, батя? — полюбопытствовал атаман, подойдя вплотную к старику и с интересом заглядывая ему в лицо.
— Не стоит просить, — спокойно ответил старик, переставший дрожать. — Не стоит унижаться, если всё равно убьют. Да и так... Я ни перед кем в этой жизни не унижался. Даже перед императором. Да что там, я даже у матушки-императрицы ни чинов, ни званий не клянчил.
Атаман не сразу и сообразил, что старик хотел сказать. Уж больно слово мудрёное «унижаться».
— Здря, здря, — укоризненно покачал головой «поганка». — Просил бы чины да богатства, то было бы щас у тебя деньжат-то побольше. Не подумал ты о нас...
— Сыночки, — не унималась старуха, — пожалейте! А если не нас, так хоть девочку пожалейте.
— Дочка? — выдохнул атаман в лицо старику остатками перегара.
— Невестка. Мужа-то у неё, сына нашего, на Сенатской площади убили. Даже и похоронить не дали. На лёд всех стащили да в проруби утопили, как псов безродных...
Голос старика дрогнул, а лицо дёрнулось. Из глаз непрошенной гостьей скатилась слезинка. Но всё же, оставшись в одном белье на февральском ветре, он стоял твёрдо, не отводя взгляда от разбойника.
— Шо же так? — деланно посочувствовал атаман. — Он за царя-батюшку голову-то сложил али супротив него шёл? А, наверное, за царя, потому как не бежали бы вы из Питера.
— А вы, стало быть, против законного императора? — хрипло выдавил старик, дрожа всем телом, которое уже начало застывать.
— Мы, барин, на промысел вышли, на отхожий, — объяснил Егорыч старику под хохот разбойников, столпившихся вокруг в ожидании потехи. — Зима сейчас, пахать и сеять нельзя. Вот и пробавляемся от скудости и от бедности. Детишки у нас малые, жёнки хворые. Все кушать хотят... Ладно, старик, молись побыстрее. А мы пойдём, с невесткой твоей побалакаем.
— Ах ты, мерзавец, — дёрнулся было старик к атаману, но его быстро скрутили и поставили на колени.
— Эй-ей, — сочувственно покивал головой атаман. — А ведь говорил, старый пердун, «Ни перед кем не унижусь!» Вишь ты, перед атаманом на коленки встал! Гы-гы-гы.
Старик от обиды и бессилия заплакал. Увидев такое, старуха словно взбесилась. Отпихнув в сторону дрожащего парня, она бросилась на атамана, пытаясь вцепиться в волосы Но Егорыч был стреляный волк. Старая женщина даже не успела его коснуться, как атаман ловким движением уже схватил её за руку, дёрнул на себя и бросил вниз.
— Лежи смирно, б... старая, — прошипел он, наматывая на руку редкие волосы, выпавшие из-под чепца, и упираясь старухе сапогом в спину. — Молись быстрей, а не то и так порешу.
Женщина не успела ещё закончить молитву, как разбойник ловким движением перерезал ей горло, придерживая голову, чтобы не брызгало кровью...
— Учитесь, — горделиво произнёс атаман, вытирая лезвие о старухину же исподнюю сорочку.