— Это дворец призраков, — сказал я Лурн.
— Я не видела ни одного.
— А я видел много, и не только видел — слышал. Если мы останемся тут ночевать… — Договаривать я не стал.
— Давай тогда уйдем. — Она пожала плечами. — Это была ошибка, причем моя. Сперва надо найти еду, а потом то, другое.
— Нет. Сперва надо спуститься в подземелье.
Мои слова удивили меня самого.
Она изумленно уставилась на меня, но призрак в черном коридоре впереди кивнул и улыбнулся; он почти не отличался от живого человека, только во взгляде его стояла смерть.
— Что вдруг на тебя нашло?
— Я должен туда спуститься, и ты вместе со мной, — сказал я ей. — Я должен привести тебя туда. Ты боишься. Я…
— Ты лжешь!
— Страх лучше идет женщине, чем мужчине. И все равно я боюсь сильнее. Но я пойду туда, и ты пойдешь со мной.
И я отправился вслед за призраком; очень скоро сзади послышалась тяжелая поступь Лурн.
В коридоре было темно хоть глаз выколи. Закинув щит за спину, левой рукой я проводил по влажной каменной стене, а правую с мечом выставил вперед и перед каждым шагом нащупывал плитки пола острием. Все это, впрочем, не имело ни малейшего значения. Меня вел призрак, и предательства быть не могло.
Мы спустились по крутой узкой лестнице, и внизу забрезжил свет. Там был очаг, в котором пылали щедро наваленные поленья и трещали угли. Призраку полагалось бы у огня померкнуть, однако теперь он почти не отличался от живого человека — молодого, почти с меня ростом, в серой с малиновым ливрее.
— Кто это? — Голос Лурн прозвучал сзади, но уже близко.
Я не ответил, а последовал за нашим проводником.
Он привел нас к другой лестнице — винтовой и уходившей, казалось, в кромешную тьму. Мы долго спускались по ней, пока внизу не забрезжил слабый бледный свет.
— Куда мы идем? — спросила Лурн.
Я прислушивался к соловьиному пению. Ей ответил наш проводник:
— Туда, куда ты так стремилась, о пешка.
— Валориус, почему ты так заговорил?
Я пожал плечами и вышел вслед за нашим проводником в сад, раскинувшийся под светом звезд и убывающей луны. Он провел нас по стриженым газонам и мимо журчащих фонтанов. Там стояли статуи — короли и королевы, пращники и копейщики, рыцари, такие как я, и пешки, такие как Лурн. Над ними высились крылатые фигуры, еще белее и столь же неподвижные; и, хотя фигуры не шевелились и не дышали, мне показалось, что это не статуи. Они способны двигаться, подумал я, хоть они и не живые.
— Не может быть такого места под землей! — воскликнула Лурн.
— Мы и не под землей, — повернулся я к ней, — неужели не понятно? Мы прошли сквозь гору и вышли здесь.
— Среди белого дня!
— А теперь ночь. Помолчи, будь так добра.
Последнее я добавил оттого, что за спиной у нее стоял наш проводник, прижимая палец к губам. Он махнул рукой, но там, куда он указывал, я увидел лишь плотную купу кипарисов. Все равно я подошел к деревьям и, встав перед ними, услышал приглушенный, с повизгиваньем, скрип, как будто отворялся некий давным-давно закрытый портал. Я раздвинул ветви. Глаза мои ничего там не увидели. Отец (будто сидевший передо мной, с черепом, расколотым топором) позволил мне увидеть его мысленным взором.
Я встал на колени.
Он снял с плеч мантию и накинул ее на мои плечи, застегнув у горла. Лишь на миг я ощутил пронизывающий холод золотой застежки. Ощупал шею — и ничего не нашел. Но я знал тогда (как знаю и сейчас), где эта мантия покоится.
— Что там? — спросила Лурн.
— Усыпальница, — ответил я. — Но ты пришла сюда не для того, чтобы смотреть на усыпальницу, а чтобы стать королевой. Видишь луну?
— Мою госпожу? Конечно, я вижу ее.
— Она поднимается, чтобы увидеть твою коронацию, и уже почти в зените. А вон там круг из белых камней, — показал я. — Видишь?
Круг не замедлил появиться.
— Нет… Да! Да, теперь вижу.
— Встань там и жди. Когда лунные тени станут короткими, а все рощицы и тропки зальет лунный свет, ты сделаешься королевой.
Она с радостью повиновалась. Я встал перед ней на расстоянии примерно вполовину меньше того, на какое мальчишки бросают камень.
Помнится, она спросила:
— Не хочешь присесть, Валориус? Ты, наверное, устал.
— А ты?