Он зашагал было прочь. Я рванулся в сторону от могилы, чтобы перехватить его. Подойдя достаточно близко, я окликнул:
— Дин!
Он остановился. Посмотрел через плечо. Черные от сажи стены кладбища как раз образовывали угол. Бежать некуда.
Он сказал:
— Привет, Билл!
Зубы нечищенные. Глаза бегают в поисках путей отступления.
— Пойдем проводим, — предложил я.
Он покачал головой.
— Ты же специально приехал в такую даль, — сказал я. — Пойдем.
Он был крутой парень, Дин, в своей кожанке и сапогах. На тощей шее выдавалось адамово яблоко. Глаза наконец перестали бегать. Он кивнул. Мы направились к могиле.
Священник закончил. Он и мать Мэри отошли в сторону. Один из гробовщиков вполголоса отпустил шуточку. Другой усмехнулся. Дин резко развернулся к нему, агрессивно поднял плечи.
— Заткнись, вонючка!
У гробовщика отвисла челюсть. Дин нагнулся и сказал:
— Кончайте.
Мы сняли дерн с холмика около могилы. Рядом стояли две лопаты, прислоненные к отполированной до зеркальности гранитной плите. Дин начал забрасывать гроб землей. Она с глухим стуком ударялась о доски.
— Для этого есть трактор, — заметил гробовщик.
— Пошел в задницу, — огрызнулся Дин, продолжая бросать землю резкими, яростными движениями. Я ему помогал. Через десять минут могила была засыпана. — Дальше пусть они сами, — сказал он, опершись на лопату.
— Я подвезу тебя, — предложил я.
В его горячих глазах стояли слезы.
— Хорошо, — согласился он и отшвырнул лопату на влажную землю.
Под дождем мы направились к автостоянке, в холодный, неприветливый мир, где кому-то, возможно, хотелось убить нас обоих.
Я подождал, пока мы не выехали на шоссе. Я следил за машинами. "Хвоста" не было ни спереди, ни сзади. Шины, шипя, разбрызгивали грязную воду из черных луж. Я спросил:
— Когда ты в последний раз приходил на "Лисицу", у тебя была какая-то цель?
Лица его не было видно за сальной завесой из волос.
— Извини, — сказал он.
— Нечего извиняться. Зачем ты приходил?
— Мне осточертел Лондон. — Он вертел в пальцах сигарету.
Руки его дрожали.
— Ты сказал, что тебя преследуют типы из службы безопасности, — продолжал я. — Но не сказал почему.
— Хотели, чтобы я свалил с хазы.
— Фигня, — не поверил я. — Они искали пленку.
Он уронил сигарету. Резко повернул голову.
— Какую еще пленку?
— Вот что, сделай одолжение. — "Дворники" у фургона никуда не годились, и вся дрянь из-под колес грузовиков налипала на ветровое стекло. — Они разнесли, твою хазу, потому что искали пленку. Ты засунул ее в банку с мукой на "Лисице". С тех пор ее ищут. — Я резко затормозил, чтобы избежать столкновения с субъектом, возжаждавшим славы на скоростной полосе. — И тебя тоже. Тебя они не нашли. Зато нашли Мэри. — Он поднял свою сигарету и, затянувшись, выпустил дым в ветровое стекло, постукивая по колену пальцами с обгрызенными ногтями. — Они отправили Мэри на Аллертон. Что было на той пленке. Дин?
— Да о чем ты говоришь?
— Послушай, — сказал я. — Если ты мне не расскажешь, я отвезу тебя в Лондон, мы пойдем в эту вонючую нору, где ты жил, подождем, пока явятся ребята из службы безопасности, и я сдам тебя им с рук на руки. Мэри убили, потому что она знала о пленке. Этого достаточно. Подумай хорошенько.
Он подумал. Мы тряслись по Центральной Англии. Автострада Мб сменилась автострадой М5.
Я сказал:
— Тебя ищут. Что ты собираешься делать?
Дин искоса посмотрел на меня сквозь свои лохмы. Он кусал губы.
— Поеду в Саутгемптон.
— Зачем?
— Повидать одного человека.
— Зачем? — еще раз спросил я и подумал: "Не твое дело, Тиррелл. Не приставай".
— Будет пьянка, — сказал Дин.
— В такую даль из-за пьянки?
Он замолчал. Я знал, что ничего ближе к правде из Дина не выудить.
— Зачем ты едешь? — спросил я.
— Повидать одного человека.
Вот и все.
Дин, когда я его встретил впервые, был настоящий дикарь. Он отсиживал последний месяц шестимесячного заключения за угон машины. Двое тюремных охранников выволокли его из "черного ворона", перекинули через перила "Лисицы" и рванули прочь на полной скорости. Я познакомил его с остальными семью лоботрясами и мошенниками, из которых состояла команда, и отплыл от берега, желая, чтобы как можно большее пространство Ла-Манша отделило его от возможности возвращения в Англию.