Выбрать главу

   — Конечно, — сказал я. — Если бы ты смогла забраться в архив НКВД или Третьего управления царской охранки, там тоже можно было бы найти много интересного. Где он теперь, этот КГБ?

   — Не так далеко, как вы думаете, Александр Борисович, — отвечала она холодно. — Там теперь другое название, но люди те же. Простите, что мне приходится вас учить.

   И все это в сопровождении чавкающих звуков, с приветливостью акулы и снисходительностью черепахи. Новое поколение выбирает прокуратуру!

— Я у Меркулова, — буркнул я, поднимаясь.

— Александр Борисович! — окликнула меня Лариса.

   Я остановился, повернулся к ней, но она на меня не смотрела. Главным объектом ее внимания оставался экран компьютера.

   — Мы так мило посидели с вами тогда в кабаке, — пробормотала она рассеянно, щелкая клавишами. — Хочу пригласить вас к себе, у нас небольшой междусобойчик по случаю моего дня рождения. Разумеется, с супругой.

— Спасибо, — отозвался я, немного удивленный. Конечно, я мог понять, что приглашение начальника — это вопрос элементарной служебной целесообразности и моя функция на предполагаемом междусобойчике — быть объектом для изучения. Легко было представить милую обстановку их сборищ: пожуют жвачку, поиграют на компьютерах, послушают музыку, от которой меня тошнит, и после нашего ухода разберут нас по файлам, чтобы определить алгоритм поведения. Но, как серьезный и заботливый начальник, я был обязан заниматься воспитанием подчиненных. Единственное, что меня смущало, так это меню.

   Лара словно слышала мои мысли. Повернувшись ко мне вполоборота, она добавила:

— Специально для вас будет шашлык и бутылка водки.

Я всплеснул руками:

   — Почти комплект. Остается пригласить девушек от «Националя» для полноты ощущений.

   — Не думаю, что ваша жена вполне одобряет ваши вкусы, — произнесла она серьезно и нравоучительно.

Я сглотнул слюну, что-то промычал, кивнул и ушел.

   Константин Дмитриевич Меркулов, стечением обстоятельств оказавшись на высоком посту, чиновником так и не сделался. Некоторое время он пытался противостоять и своему ближайшему окружению, намереваясь привнести в систему человеческие отношения, но сломался очень скоро и махнул рукой. Главным для него было дело, а формальную сторону он предоставил помощникам и подчиненным прокурорам и следователям. В качестве одного из помощников он замышлял использовать и меня, но я отбивался, чувствуя полную неспособность лавировать в лабиринте чиновничьих интриг.

   Однако я не оставлял привычки консультироваться с Костей по делам, находящимся в моем производстве, что вызывало в среде окружающих его подхалимов особый интерес к моей персоне. Секретарша Меркулова некая Галина Викторовна даже научилась приветливо улыбаться, встречаясь со мною. Когда я вошел в приемную, где уже находились посетители, в основном сотрудники прокуратуры, милиции и госбезопасности, она глянула на меня, улыбнулась и кивнула. Я сразу прошел в кабинет.

   Костя курил, стоя у окна. За время нашего близкого знакомства его отношения с табачными изделиями развивались по самой невероятной кривой — от жестокой расправы до либеральных антиникотинных мундштуков и прочих паллиативных мер. Теперь он курил какие-то специальные турецкие сигареты, употребление которых, согласно рекламе, в конце концов вызывало отвращение к курению. Судя по всему, до отвращения было еще далеко.

   — Костя, я по поводу убийства Горелова, — начал я с порога. — Судя по всему, ты был прав. Мои вундеркинды раскопали параллели с другими аналогичными делами. Оружие, которое там использовалось, имеет похожее происхождение.

   — Ты о каких убийствах? — спросил Меркулов. — Извини, но этого добра сейчас больше чем надо.

   — В моем производстве только убийство Горелова, руководителя службы охраны одного из банков. Но в родственные напрашиваются также убийства Кручера, Клементьева, а может, и Гудимирова, и Натансона. Ты сам об этом что-то говорил три дня назад. Я подумываю о соединении всех этих дел.

   Он затушил сигарету, сел к столу и потянулся. Стол был завален бумагами, рядом на тумбочке стояли три телефона с селектором, а на отдельном столике — компьютер, непременный атрибут любого начальственного кабинета. Впрочем, я еще ни разу не замечал, чтобы у кого-нибудь из наших начальников он был включен.

   — Мои ребята каким-то образом залезли в секретную информацию КГБ, — объяснил я. — Эти пистолеты складировались у них, вероятно, на предмет практического использования в удобное время.

Меркулов кивнул.

— Похоже на торговцев оружием, — сказал он.

— А чекисты тут при чем? Меркулов лишь тяжко вздохнул.

   — Ты же понимаешь, когда начали громить комитетчиков, там уже было не до инвентаризации. Это была самая натуральная растащиловка. Что ты хочешь?

   — Я не титан, — сказал я, — и мне хватает работы, но целесообразность дела требует. Надо объединить все эти дела, я так думаю. И хорошенько покопаться. Так будет легче найти виновных.

   — Хорошо, — сказал он. — Я распоряжусь. Тебе передадут все эти дела. Что там с Моисеевым? На что обиделся наш старик?

   — Он, как и я, не может понять, почему оправдали Шихарева.

   — Я сам не могу этого понять, — буркнул Костя. — Так что, надо сразу подавать в отставку?

   — Костя, ты же понимаешь, это не первый случай, — сказал я. — А Семен Семенович в органах уже почти сорок лет, он привык, чтобы люди бледнели при слове «прокуратура». Он привык к авторитету правоохранительных органов. А кто сейчас авторитет, кроме Международного валютного фонда?

   Меркулов горестно кивнул. Раньше я не мог поверить, что начальники рассуждают так же, как и их подчиненные.

Теперь я в это верил. Костя Меркулов оставался нашим единомышленником и этим лишал нас возможности во всем обвинять вышестоящих.

   — Передай Семену Семеновичу, что я... Впрочем, я сам к нему зайду. Держитесь, ребята.

   Разве что пафос был для него внове, но я допускал необходимую меру патетичности, учитывая головокружительную высоту его положения.

2

   Уже поднимаясь по эскалатору, Нина предчувствовала слякотную промозглость ненастного зимнего утра и потому заранее настраивалась на соответствующее восприятие. Ничто не могло ее обрадовать в это утро, и потому надо было приучить себя к мысли, что хорошего ждать ей нечего. Уже больше года жила она в первопрестольной воспоминаниями. До сих пор в глубине души хранила она образ Москвы, рожденный детскими восприятиями. Тогда все казалось волшебным и радостным: и метро, и троллейбусы, и зоопарк, куда водил ее отец. Она наивно надеялась, что, вновь посетив счастливые места своего детства, она вернет ту радость, то сказочное восприятие, которое позволяло ей когда-то не замечать людскую недоброжелательность, грубость, замкнутость. Приехав в Москву около года назад, она первым делом посетила зоопарк, потом Кремль и ВДНХ и с горечью убедилась, что сказка рождается не внешними обстоятельствами, а лишь внутренним состоянием. Сказка давно ушла, и жить ей следовало в том негостеприимном мире, который ее окружал.

   У станции метро волновался своей торговой жизнью небольшой полустихийный рынок, где Нина иногда покупала овощи у веселой и говорливой тетки Аглаи, приезжавшей чуть ли не из Тулы. Одна беседа со словоохотливой торговкой, бывало, возвращала ее к радужному настроению, но теперь тетки Аглаи на месте не оказалось. Нина купила горячий хлеб у торговца с машины и собралась было идти дальше, как вдруг увидела неподалеку соседку Аню Назарову в совершенно растерзанном виде. Волосы у нее были растрепаны, лицо перекошено, глаза красные от слез, а надето на ней было мужское пальто, под которым виднелась комбинация. Она о чем-то жалобно просила у прохожего мужчины в сером плаще, и тот, покачав головой, дал ей какую-то купюру. Аня принялась благодарить, но мужчина, лишь махнув рукой, поспешил удалиться.