После первых звездных выступлений Стукалов быстро стал сникать, начал путаться в показаниях, дерзить и врать. Из него выжали условное имя его ведущего, некоего Гризли, как он уверял, бывшего сотрудника девятого отдела КГБ, отдела личной охраны видных партийных и государственных деятелей. Проверкой было установлено, что этот самый Гризли, Григорий Злобин, был уволен из рядов чекистов еще при Чебрикове и никогда не занимал значительных постов. Самого Злобина не нашли, но его ближайшие родственники уверяли, что не видели его лет пять. Во всяком случае, официально он выписался с места проживания еще весной девяносто первого года и с тех пор формально являлся как бы бомжем. Грязнов полагал, что это гэбистские фокусы с консервированием агентов, но у меня и у Меркулова все это вызывало серьезные сомнения.
Таким же образом, настойчивостью и упорством, мы вытянули из Стукалова его адрес. Судя по его выступлениям, он не был москвичом, и квартира у него была служебная. Оказалось, его однокомнатная квартира перешла к нему от одинокого старичка, умершего за год до всех наших событий, которого он якобы опекал. Поскольку сам он появился в Москве лишь восемь месяцев назад, до этого проходя службу в астраханском ОМОНе, то и опекал старичка не он. Так открылась новая форма нелегального распределения жилой площади в столице. Сколько еще старичков опекали люди из Суда Народной Совести, было неизвестно. Теперь по закону квартира принадлежала Стукалову, и проживавшая там девица предъявила нам документы на право владения ею. Мы (я и Дроздов) для порядка пригрозили ей конфискацией жилья и имущества, но уверенности в том, что мы имеем на это право, у нас не было.
В остальном же многое из того, о чем пел Стукалов, было не более чем вольной импровизацией, его свободным толкованием разговоров с Гризли, и практического интереса для следствия не представляло.
— Так все-таки чего же ты пришел сдаваться? — недоумевал я. — Все твои сотни будущих «стрелков», это же что-то вроде коммунизма в светлом будущем. Нет же никаких мстителей, одни разговоры.
— Это вы так думаете, — отвечал Стукалов.
— Ты их видел? Хоть одного?
— Послушайте, следователь,— горячилась суперзвезда.— Не хотите ли вы сказать, что все эти Гудимировы, Клементьевы и Кисловские скончались от обжорства? Вы сами прекрасно знаете, что их шлепнули, а значит, и мстители есть.
Где он действительно стоял насмерть, так это в вопросе денег. Тут уж ни упорством, ни настойчивостью пронять его было невозможно.
— Поймите сами,— говорил он вполне откровенно, — это моя главная надежда. Пройдет волна, закончится мой срок, и я заживу спокойно и честно. Вы же хотите, чтобы я жил честно, так ведь?
Но тут оставалось место для большого сомнения.
— Слушай, Стукалов, — наседал на него я. — Я ведь считать умею. Нынче в Москве заказное убийство стоит три — пять тысяч долларов. Ты прихлопнул четверых, значит, твоих запасов, если вычесть всякие расходы, максимум тысяч пятнадцать— двадцать. Это деньги, которые какой-нибудь банкир выбрасывает за неделю проживания где-нибудь в Монте-Карло. И за такие деньги ты пришел сдаваться по подрасстрельной статье?
— Явка с повинной, — начинал считать он, — да содействие следствию. Плюс общественное мнение, смею надеяться, сочувствующее. Какой там расстрел, мне даже пятнашку не дадут. Максимум червонец. А там мало ли какие перемены могут быть в нашем обществе?
— За двадцать тысяч баксов? — настаивал я.
— Кто знает, — не выдержав, хихикнул он, — может, у вас, Александр Борисович, с арифметикой нелады.
— Вот тут, — ухватился я, — ты прав. С арифметикой я мог и ошибиться. Если тебе заплатили не только за убийства, но и еще за что-то, а?
Я научился нутром чувствовать подследственных, и, когда у Стукалова забегали глаза после моего вопроса, я понял, что попал в точку.
— Так за что же тебе могли заплатить? — стал я размышлять вслух. — Может, за явку с повинной, а? Сиди, мол, Алексей, спокойно, а мы тебе отстегнем.
— Кто же теперь за это платит? — криво усмехнулся он.
— Вот и я об этом думаю, — кивнул я. — По моей арифметике тебе за эту явку должны отстегнуть больше, чем за дела. Так кто же за это платит?
— Выдумываете вы все это, гражданин следователь,— отвечал Стукалов.
— Кто знает, — сказал я. — Только в таком варианте ты должен понять одно, Стукалов. Может так случиться, что не придется тебе радоваться своему богатству. Не доживешь ты до счастливых дней свободы.
Тут он даже занервничал.
— Чего это вы меня пугаете? Я к вам со всею душой...
— И душа у тебя тут не вся, — возразил я. — И пугать тебя мне вовсе не хочется. Но в таком раскладе избавиться от тебя должны именно они, твои заботливые хозяева.
— Какой им прок? — не понимал Стукалов. — Я уже выложил все, что знал, а им никакого убытка!
— В том-то и затея, — сказал я. — Если они будут продолжать начатую игру, то должны продемонстрировать себя ярко и однозначно. Суд Народной Совести непримирим к отступникам. Понятно?
Было видно, что он понял и испугался, но, совершив над собой усилие, заставил себя улыбнуться.
— Как страшно вы рассказываете, гражданин следователь! Аж мурашки по спине. Но это неправда, и вы сами это знаете. Придумали вы все.
— Ладно, не пугайся, — сказал я. — Мы будем тебя охранять, Стукалов. Ты у нас сейчас как примадонна в заезжей опере, даже когда сфальшивишь, мы все равно аплодируем. Деваться некуда.
Кто меня в этом вопросе искренне поддерживал, так это Меркулов. Он с самого начала всей шумихи чувствовал в ней прежде всего пропагандистское звучание и страстно негодовал, видя разворот дела в прессе и на телевидении. Я принес ему газету с цветным снимком, где какой-то тип в маске целился в объектив из автомата и подпись гласила: «Бэби стреляет в вас!»
— Прекрасно, — произнес он сквозь зубы. — Нам сразу стало легче.
— Между прочим, мы и сами им в этом помогаем, — заметил я. — Ты, можно сказать, единственный заместитель генерального, кто не допрашивал Стукалова лично. Его допрашивали все, включая самого генерального прокурора.
— Я рисовал себе картины их прорыва в прессу, — сказал Костя, — но даже я не мог себе представить такого!..
Он раздраженно швырнул мою газету с портретом Бэби на стол.
— Я к нему уже подбираюсь, — сказал я. — Он уже задумался. В самом деле, откуда рядовой исполнитель мог знать про этого Бэби, про Дюка?
— Имей в виду, возможно, что его вывели на такой поворот и без прямой подсказки, — предложил Меркулов.
— Вряд ли, — ответил я. — Уж очень точно было все рассчитано. Пресса, телевидение, явка с повинной. Он слишком уверенно себя чувствовал.
— Да, наверное, — согласился со мною Меркулов. — Самое удивительное то, что все это было легко предугадываемо. Я мог бы нарисовать весь план этой явки с повинной еще за неделю до его появления. Они не утруждают себя даже придумыванием оригинальных путей воздействия!
— Что же тебя так мучает? — не понял я.
— Меня не хотят понять, — буркнул Меркулов. — Я доложил свои соображения генеральному, и тот только посмеялся. Что делать, я не могу ссылаться на нашего дедушку из Верховного Совета.
— Кстати, — заметил я, — а ты не считаешь необходимым допросить его в качестве свидетеля?
Он посмотрел на меня насмешливо.
— Какого свидетеля, Саша? Ты думаешь, он хоть что-нибудь скажет?
— Так на чьей он стороне? — спросил я.