— Это вполне может быть пробным камнем, — предположил Сережа.
— Дают понять, что их не волнует наше расследование, — сказала Лара.
— Намекают на беззащитность вашего семейства,— буркнул бесчувственный Сережа.
Я кивнул, сам об этом уже подумал.
— В общем, морочат мне голову, — подытожил я. — Но есть еще вариант. Это письмо написано не Судом Народной Совести.
— А кем? — спросила удивленно Лара. Сережа наморщил лоб и произнес:
— Комиссия Меркулова? Проверяют лояльность работников прокуратуры?
— Да, — сказал я. — Но не лояльность. Если такое письмо попадет к агенту Суда, то тот немедленно доложит об этом своим, не так ли?
— И что?
— А теперь прочитайте это письмо, как обращенное к коллегии «Суда народников», — предложил я.
Они перечитали, и Сережа задумчиво произнес:
— Они хотят переговоров, так, что ли?
— Судя по всему, — согласился я. — Это только вариант, но уж очень соблазнительный.
— Надо бы все-таки Меркулову сообщить, — сказала Лара.
Я только развел руками. Костя Меркулов перешел в какое-то другое пространство, недосягаемое и загадочное. Конечно, я на всякий случай позвонил Лидочке, сообщил о том, что жажду увидеть Константина Дмитриевича, но она ответила, что полностью разделяет мои чувства. Он время от времени звонил ей, но даже определитель на телефоне был не в состоянии установить, откуда он говорит.
Лаврик Гехт опять вернулся из очередной командировки преисполненный здоровья и новых сил. Он сообщил, что мне только что звонил Дроздов и просил передать, что разыскиваемый нами гэбэшник Леонид Кириллов вчера был замечен на квартире у давней любовницы и обещался прийти к ней в ближайшие дни. Дроздов договорился о засаде.
— Он правильно мыслит, тебе не кажется? — спросил Лаврик.
— Да, толковый малый, — согласился я.
Уважая мнение Лаврика, я вкратце рассказал ему историю с письмом, и он однозначно принял последний вариант, с деятельностью президентской комиссии. Но мы не успели это обсудить, потому что неожиданно появился Слава Грязнов и плюхнулся на стул перед моим столом.
— Я изнемогаю, — заявил он. — Вчера я исколесил пол Москвы и провел дюжину допросов, причем половина из них — первые.
— Пришел отдохнуть? — спросил я.
Слава на некоторое время отстранился от нашего следствия, и я за это держал на него легкую обиду. Он это понимал и потому искал возможность оправдаться.
— Расскажи, как наши дела,— попросил он.— Я слышал, Леша Дроздов землю роет. Вы раскопали какого-то деятеля Суда, да?
— Копаем, — уклонился я от прямого ответа.
Я дал ему почитать присланное мне письмо, он хмыкнул и достал из кармана почти такое же. На таком же бланке, такое же умеренно официальное, теплое, почти дружественное послание, предлагающее Грязнову стучать в пользу Суда.
— По-моему, все ясно,— заявил Лаврик, ознакомившись со вторым вариантом эпистолярной деятельности пресловутой коллегии. — Это фальшивка.
Я рассказал Грязнову о своей догадке насчет президентской комиссии, и он сразу со мной согласился.
— Еще вариант, — предположил он. — Так легко можно выявить тех, кто не обратится к начальству.
— Ну, это было бы слишком просто, — сказал Лаврик.
— Но возможно, — сказал я.
— Только все это чепуха, — сказал Грязнов. — Я к вам по другому делу, Александр Борисович.
— Излагай, — сказал я.
Грязнов набрал воздуху и улыбнулся.
— А не пойти ли нам погулять? — предложил он. — Лето на дворе...
— Сидите уж, — сказал покладистый Лаврик. — Мне все равно в бухгалтерию идти. Секретничайте.
Он ушел, сопровождаемый комплиментами Грязнова, и, как только за ним закрылась дверь, Слава сказал:
— Началось, Саша!..
— Что началось? — не понял я.
— Один из этих, — он показал два пальца, — завтра будет в Воронеже.
— Кто? — спросил я завороженно.
— Тверитин, — сказал он тихо. — Теперь давай решать, как мы все это будем оформлять?
— А второй что, заболел? — спросил я.
— Второй сейчас в Иране, — сказал Слава. — Но будет здесь в ближайшее время. Этот Мамедов оказался покладистым парнем, а?
— Мы не можем обвинить Тверитина в убийстве Ратникова, — объяснил я. — Дело давно закрыто. Под каким соусом мы будем его брать, Слава?
— Я, собственно, за этим и пришел, — сказал Грязнов. — Мне нужен именно соус. Все остальное у меня есть.
— Леонид Васильевич сожрет меня с потрохами, если узнает, что мы продолжаем искать Бэби, — сказал я.
— Давай возьмем его как наемника, — предложил Грязнов.
— А если он уже азербайджанский подданный?
— Да хрен с ним. Наемником он стал, когда был российским подданным.
— Да, — сказал я с горечью. — Тогда надо и весь военкомат брать.
Грязнов почесал щеку и спросил раздраженно:
— Но не отпускать же его?!
— Бери, — сказал я. — Бери его по линии азербайджанской наркомафии. Этот Мамедов наверняка запустил его с наркотиками.
— Точно, — обрадовался Грязнов. — Я так и сделаю. Завтра мы будем у тебя, Саша. Готовь встречу!
— Всегда готов, — отозвался я машинально.
46
С первой попытки она, конечно, успокоиться не могла и потому посетила дом на «Полежаевской» еще раз. На этот раз соседи, знавшие Аню, оказались дома, и именно от них Нина узнала про то, как несчастную Аню выжили с ее собственной жилплощади. Она долгое время где-то пропадала (об этом Нина знала сама), за этот период был убит ее муж Леша Дуганов, замешанный в делах какой-то банды, и чиновники домоуправления решили, что и Аня тоже не была в стороне от преступных дел своего сожителя. Ее таинственное отсутствие еще более утвердило их в своей правоте, и они вселили в квартиру Ани каких-то беженцев, заплативших порядочную сумму. За компанию с Аней пострадала и ее подруга Нина, жившая этажом ниже и тоже загадочно исчезнувшая после убийства Леши. Мебель в квартирах оставили, но личные вещи вынесли в подвал и хранят там на случай востребования. Аня потом появилась, плачущая и больная, но ее домой уже не впустили, а отстоять свои права она не смогла. Соседи встречали ее в компаниях алкашей у магазина, и Нина отправилась туда.
И опять в первый раз ей не повезло, но, приехав сюда в другой раз, она нашла алкашей, которые знали, где можно найти «Аньку-халявщицу». Аня проживала в каком-то подвале, где ее содержали местные подростки, прикармливая, подпаивая и устраивая там оргии. Нина появилась там с резиновой дубинкой, разогнала парочку сопливых мальчишек и вытащила на свет чудовищно опустившуюся Аню Назарову. Она была в каком-то рванье, потому что свою одежду успела продать и пропить, волосы ее были давно не мыты, а физиономия уже начинала деревенеть от попоек. Не узнав Нину, она плакала и просила ее отпустить, но Нина решительно усадила ее в свою машину и поскорее увезла подальше от подвала, где та проживала уже недели три.
Охранник дома в Строгино совершенно обомлел, когда увидел, кого привела к себе в гости Нина Шимова.
— Вам помочь, Нина Алексеевна? — спросил он вежливо.
— Спасибо, — буркнула Нина, — сама справлюсь.
Аня все еще ничего не понимала, тихо плакала и просила отпустить ее, обещая не повторять своих проступков. Нина сорвала с нее одежду, швырнув всю эту грязь в мешок с мусором, после чего забросила девушку в ванну и принялась мыть. Поначалу это было воспринято как наказание и вызвало робкое сопротивление, но по мере продолжения процесса Аня начала приходить в себя, мылась с удовольствием, осторожно поглядывая на Нину, и наконец осторожно спросила:
— А вы кто?
— Что, меня так трудно узнать? — буркнула Нина. Глаза у Ани расширились, она вцепилась руками в бортик ванны и прошептала:
— Нина?
— Наконец-то ты начала соображать, — сказала Нина Но, убедившись в своей догадке, Аня вовсе не успокоилась, а, напротив, принялась жалобно рыдать. У нее началась истерика, и Нина попросту нахлестала ее по щекам, чтобы привести в чувство. Это возымело действие.