Выбрать главу

– Но я-то не уверена в том, что люблю Сэма. И я могу прожить без любви! Это делают тысячи людей – вспомни хотя бы о монахинях или о смотрителях маяков, – взорвалась Клер. – Ты всегда учила меня, что без мужчины жизнь женщины безрадостна, пуста и исполнена опасностей, ты учила меня, что без мужчины женщина – не женщина. Но я подозреваю, что это совсем не так. По крайней мере, я стала ощущать собственную неполноценность именно оттого, что жила с мужчиной.

– Не разрушай свой брак, Клер, – уже шептала Элинор. – Нет ни одной женщины, которая хотела бы жить без любви, без романтики – ведь благодаря им женщина чувствует, что стала другой, не такой, как раньше… что все стало иным… что она привлекательна… что она живет. Как раз эту мысль я и стараюсь всегда проводить в своих романах.

– Романтические истории плохо влияют на действительность, – возразила Клер. – Ты внушаешь своим читательницам веру в то, что в один прекрасный день каждая из них встретит своего принца.

– А что же в этом плохого?

– Плохо то, что они его не встретят! А тот, кого они встретят, окажется вовсе не принцем. Они бывают только на бумаге. Ты бы лучше объясняла своим читательницам, что Прекрасного Принца просто не существует, чтобы их не постигло сильное разочарование, если их принц однажды превратится в обыкновенную лягушку, как мой. Эта сказочка про лягушку, которую любит рассказывать Сэм, очень печальна, но она правдива…

– Сказка про лягушку?

– О, она вовсе не такая глупая, какой кажется с виду. Лягушка попросила принцессу положить ее с собой в постель, пообещав, что превратится в прекрасного принца. Но наутро, проснувшись, принцесса увидела, что лягушка так и осталась лягушкой и проквакала: „Пардон за разочарование, но принцессы всегда клюют на это".

Элинор молчала. Она вспомнила, как тщательно ткала она причудливую романтическую паутину, которой окутывала свою жизнь с Билли. Наконец она снова заговорила – тихо и медленно:

– Разве такое уж преступление – дать возможность несчастной или униженной женщине хоть на несколько часов забыть о том, с чем она вынуждена безропотно мириться, может быть, всю свою жизнь?

Она искренне верила, что ее романы дают читательницам возможность уйти от серой обыденности, неуверенности и тревог, от разочарований и тяжкой, нудной работы, от бедности и горя и, уж конечно, от тоскливой рутины повседневной жизни, в которой нет и намека на перемены к лучшему.

Клер вздохнула:

– Ты не должна была внушать женщинам, что в один прекрасный день вся их жизнь изменится неким чудесным образом, как в твоих романах. Ты заставляешь их верить в романтическую дребедень, вместо того чтобы учить их смотреть в лицо действительности. – Она говорила уже на повышенных тонах. – А в результате очень трудно им приходится, когда они сталкиваются с реальными проблемами, которые ставит перед ними жизнь.

– Клер, ты слишком возбуждена, – еле слышно выговорила Элинор.

Только тут Клер заметила руки бабушки, судорожно вцепившиеся в простыни. Вот что скрывалось за ее спокойствием. Давая выход собственной боли, Клер забыла, что разговаривает с очень больной, старой женщиной.

– Прости меня, Ба! Я не собиралась говорить сегодня на эту тему. Но ты же знаешь, что я так думала всегда. И это не значит, что я не люблю тебя.

Но Элинор не собиралась сдаваться. В ее почти беззвучном шепоте была непоколебимая убежденность, когда она сказала:

– Мои, как ты их называешь, романтические истории помогли вам, всем троим, достигнуть жизни, не отягощенной заботами о хлебе насущном, – такой, накую я, увы, не сумела дать вашему отцу. – Она сделала маленькую паузу и ждала, что Клер начнет просить прощения. Но… после нескольких мгновений неловкого обоюдного молчания Элинор заговорила снова – на сей раз твердо и упрямо: – Значит, ты считаешь, что труд всей моей жизни ничего не стоит. Но тогда ты и не воспользуешься его плодами. Если только не извинишься передо мной, Клер.

Клер сделала над собой усилие, чтобы говорить ровно и мягко:

– Ба, я вовсе не считаю, что труд всей твоей жизни ничего не стоит. И я не хочу даже говорить ни о каких деньгах. Это не имеет значения, Ба…

– Ты просишь извинения или нет? – голос Элинор дрожал. Ей показалось, что старшая внучка хочет отмахнуться от всего, что она сделала для нее, но на самом деле Клер собиралась сказать, что сейчас важнее всего бабушкино здоровье.

В спальню из библиотеки решительно вошла Шушу:

– Твои десять минут истекли полчаса назад, Клер. А знай я, что разговор пойдет на повышенных тонах, вообще не пустила бы тебя сюда.

Взбешенной Клер оставалось только хлопнуть дверью.

Вернувшись к себе, она позвонила в Ниццу, в агентство Кука, и заказала билеты до Лондона. В Лос-Анджелес она не вернется, но и здесь не останется. Она заберет Джоша и Кэти и уедет в Лондон, в удобный, уютный Лондон, где у нее так много друзей и где она сумеет решить, что делать дальше со своей жизнью.

Миранда, в зеленом бикини, загорала на южной террасе. Она, прислушивалась, как слабые волны пошлепывали о скалы, и снова и снова с грустью вспоминала о своем разрыве с Энгусом. Как ни крути, она должна сознаться, что чувство к нему все еще живо в ее душе.

Хотя за последнее время она позволила себе встречаться с двумя-тремя знакомыми мужчинами – наиболее приятными из тех, кто оказывал ей внимание. Но всякий раз, когда дело доходило до стадии объятий и бурного дыхания, Миранда ощущала, что ей неприятны слишком интимные прикосновения человека, который ей не особо знаком. Ей было хорошо и спокойно только с Энгусом: он один не пытался при первой возможности затащить ее в постель.

Тремя неделями раньше, когда секретарша неожиданно сообщила ей по внутренней связи, что на третьей линии ждет ответа мистер Энгус Мак-Лейн, у Миранды захолонуло сердце. С готовностью и замирающей от счастья душой она согласилась встретиться с ним за ленчем в „Рулз", его любимом ресторане. Она надеялась, что Энгус так же, как и она, жаждет возобновить их былые отношения.

Интерьер „Рулз" напоминал библиотеку викторианских времен. В нем пахло дорогим виски и старой кожей. Миранда и Энгус сидели в маленьком, обитом алым бархатом кабинете, похожем на купе старинного железнодорожного вагона первого класса, и официант, словно сошедший со страниц Диккенса, с перекинутой через руку салфеткой, давал им рекомендации, скорее доброжелательные, чем тактичные:

– Я не советовал бы вам сегодня заказывать тюрбо, хотя лососина у нас нынче неплоха.

Они заказали вишисуаз, морского окуня со свежим горошком, а на десерт – замороженное абрикосовое суфле.

Угловатое, такое дорогое для Миранды лицо Энгуса отнюдь не выражало ничего похожего на неугасшую любовь. Он говорил с ней о каких-то незначительных вещах, безупречно уважительно, абсолютно корректно и словно бы отстраненно, лишь изредка подчеркивая сказанное движением светлых бровей. Так он мог бы говорить со своей тетушкой… или с партнером по бизнесу.

Только один раз во время ленча ей на миг показалось, что ее надежды могут стать явью. Когда подавший морского окуня официант удалился, Энгус, перегнувшись через покрытый белой льняной скатертью стол, приблизил свои губы к самому уху Миранды.

– Знаешь, – шепнул он, – я все это время много думал о тебе.

Миранда ответила ободряющей улыбкой. Как ей хотелось, чтобы он сказал: „Если бы ты знала, как мне тебя не хватает! Давай уйдем отсюда, родная. Куда-нибудь, где не будет никого, кроме нас с тобой". Но Энгус сказал совсем другое:

– Меня беспокоит, что твоя фирма слишком уж быстро расширяется. По-моему, ты пользуешься для этого ссудами, которые берешь под свои магазины: это действует, пока рынок недвижимости растет и проценты невысоки.

Миранда почувствовала, что сердце ее с грохотом рухнуло на самое дно грудной клетки.

– Что в этом плохого? – с трудом выговорила она. Энгус аккуратно разбирал рыбу на тарелке.