– И князь Фернетт решил дать им бой на наших землях, наскоро собрав людей с окраин, – не вопросительно, а как-то расстроенно и уверенно закончил Олаф. – И что вы чувствуете? Кроме опасений за управу, разумеется?
Лоренц, помедлив, отвёл глаза. Признаваться в трусости не хотелось. Вепрь – животное могучее и храброе. Будет ли он иметь право дальше ехать под своими знамёнами, если признает, что пальцы его дрожат со вчерашней ночи?
– Это должно было когда-то случиться, – наконец выдавил он, – но мне жаль, что первым военным опытом станет масштабное столкновение, а не шайка смуглокожих лазутчиков.
Отряд уже давно пересёк ворота, и теперь шёл по желтоватым осенним мокрым степям. Стены города остались позади, хоть шум улиц всё ещё был слышен. За всадниками шли пехотинцы, после них – обозы с едой. На одной из телег сидел молодой юноша в светлых шёлковых одеждах – служащий церкви Всесветного, заменяющий им полевого лекаря.
– Думаю, ваш батюшка, Его Сиятельство Филипп Альмонт, не зря отдал вам письмо для фельдмаршала, – улыбнулся оруженосец, – вас не бросят на передовую без подготовки. Перво-наперво вам должны будут преподать всё то, чему не смогли обучить дворовые оружейники. Поверьте, парады отличаются от боя так же сильно, как и сказки, что читают ваши сёстры, от настоящей дворцовой жизни.
– Но почему меня не обучали вы сами? Почему не приставили преподавателя с опытом? – Лоренц был раздосадован. – Неужели батюшка думал, что судьба обойдёт меня стороной?
Слуга покачал головой.
– Думается мне, он надеялся отправиться вместе с вами. Но, когда вы вошли в возраст, в услугах наших войск легион не нуждался. А теперь… теперь Его Сиятельство вряд ли сможет кататься верхом, уж простите мне мою прямоту.
Мне ценна твоя прямота, хотел было ответить Лоренц. Ценна, и потому я так недоволен, если ты пытаешься юлить и выбирать выражения. Он и сам понимал, что перебитые кости у батюшки вряд ли срастутся безболезненно. Но он, увы, перед отцом заискивал так же, как Олаф – перед ним самим. И бесполезная, но такая сладкая надежда стала одним из тех обещаний, которые он вряд ли исполнит.
Стен больше не было видно, да и городской шум уже не слышался. Вокруг были бескрайние равнины с пожухлой травой, по одну сторону дороги мальчишки пасли коз. Увидав солдат, они бросили свои палки и встали у края, восторженно глазея на процессию и размахивая руками. Олаф подал знак горнисту; тот звонко затрубил, и мальчишки радостно завопили и захлопали в ладоши.
– Святая простота… – пробормотал Лоренц, покосившись на детей. – Провожали бы они нас так же радостно, если б среди отряда позади были их отцы или старшие братья?
– В вас верят, – просто ответил оруженосец, – и вашу семью любят. Ведь, в конце концов, ради чего ещё мы сейчас едем, если не ради вот этих мальчишек, и их коз, и спокойствия в степи? Во имя чего идёт борьба, кроме мирной жизни простых людей?
– Ещё бы это кто-то, кроме нас, знал, – усмехнулся тот. Деревенские часто ругали власть, в кабаках постоянно были слышны пьяные разговоры, что вот я-то на вилы поднял бы сиятельного сынка, а я-то, да с его дочками бы… и очень редкие из мужиков понимали, что, пока они сидят в своих полях и мельницах, сиятельство вместе с сынком точат мечи и чистят лошадей в дорогу, а дочери сдают будущее приданое, чтобы купить броню для солдат. – Таково наше призвание. Ради мальчишек и степей… уж точно не во имя прекрасных дам, как в этих глупых книжках.
Лоренц вспомнил, как несколько лет назад он стащил сказки Джоанны, своей средней сестрёнки, чтобы узнать, чем девочкам вообще забивают голову. Истории были похожи одна на другую – герой в сияющих доспехах, поднявшийся из грязи своей отвагой и доблестью, получал благословение княжеских дочерей и шёл в бой – с людьми, со зверями и чудовищами, и всегда возвращался невредим. В конце непременно была свадьба и счастливая жизнь, а умирали они в один день. Может, потому сёстры и были такими спокойными сегодня на проводах: думали, что доблестный воин в лице Лоренца, как и герои их сказок, покарает врагов одним взмахом меча, одержит сокрушительную победу и вернётся домой без единой царапины. А смог бы он сам пойти не по призыву фельдмаршала, а во имя той самой прекрасной дамы? Ему вспомнилась Аннет, плачущая у открытого окна в одной сорочке, растрёпанная и обнимающая себя руками. Прознала ведь, что он уезжает… они так давно уже не виделись – с самой свадьбы, кажется. «Я не дам тебе совершить ту же ошибку»… я и не совершу. Теперь уже – нет. Понятие чести внушили ему ещё в младенчестве, и измен жене Лоренц не мог допустить даже в мыслях. Катарина была достойной девушкой, благородной, юной и миловидной. Но на её беду – с теми же русыми косами и веснушками на бледных щеках. Глядя в её глаза, он видел не супругу-дворянку, а оставленную в чужом дворе дочь кузнеца. Не одна, если будет милость Всесветного… он по привычке коснулся рукой сначала переносицы, а потом губ. Как бы ему хотелось, чтобы всё было хорошо. Чтобы он вернулся домой – невредимым, как в этих глупых сказках, жена была здорова, а в колыбели лежал новорожденный наследник управы. Чтобы больше не было никаких сомнений, никаких распрей, никакой борьбы за место.